— О, я же говорил, вот и покупатель нашелся, — злорадно фыркнул Кудря. — Раз пишут, значит, соображение имеют. Такие кому попало на слово не поверят, хоть и кричи им, что мы социалисты. Говорят, многие из них по тюрьмам за революцию сидели. Имели время к нашим приглядеться. Так говорите, в ихней газете? А нам, если и попадется какая газета, сейчас ее на курево. Да в наших про такое и не напечатают.
Беседа затянулась до самого обеда. Больше всех спорил казак в гимназической фуражке, но под конец и он начал соглашаться, что Петлюра и Винниченко своим пресмыкательством перед Антантой готовят почву для англо-французских оккупантов, и от этого на лице его все больше проступала растерянность.
Когда Нина Георгиевна осталась наедине с Кудрей, она сказала:
— Вот вы какой! Может быть, и в селах недовольны политикой нашей Директории?
— Сами, пани, видите, какими глазами смотрят на нас мужики. В самом деле, едим, пьем, у них же берем. А какая с нас польза? Вот, как подумаешь… — Он недоверчиво посмотрел на Нину Георгиевну и махнул рукой. — В Графовке, вот здесь рядом, если не нынче, так завтра тоже поднимется на нас народ. Я советовал бы вам, пани, перейти к начальнику станции, что ли.
9
Лец-Атаманов кипел от неудовлетворенного желания, голова у него шла кругом. Чтобы хоть как-нибудь развеять излишек бушующих сил, он приказал ординарцу седлать своего Аполлона.
Отъехав от станции на версту по дороге в село, Лец-Атаманов встретил крестьянские сани, в них сидели, кроме мужика, который правил, двое казаков и третий штатский. Казаки, заметив сотника, проворно выпихнули из саней штатского пассажира, и он в длинном и узком пальто теперь тяжело бежал за ними по снегу. В казаках Лец-Атаманов узнал своих телефонистов Березу и Богиню. В дивизионе эти имена стали уже одиозными, и он остановил сани.
— Куда ездили?
Богиня нахально поглядел в глаза сотнику и ткнул возницу в спину.
— Погоняй!
Лец-Атаманов крепче стиснул шпорами коня и уже крикнул:
— Стой! Я спрашиваю, куда и зачем вы ездили?
Богиня прищурил на сотника один глаз и, снова подтолкнув возницу, ответил:
— Говорю же вам — в разведку. Бунчужный посылал. Вот ночью мужики как дадут нам чесу, так язык сразу прикусите… Какой грозный! Мы тоже не из простых. Погоняй, чертов сын!
— Под арест! — крикнул Лец-Атаманов. — Я вам покажу! — и всадил шпоры в гладкие бока коня.
Конь рванулся и, распластавшись, полетел дальше над белыми снегами. Отступив в сторону, третий пассажир, черный как цыган, с вороватыми глазами, испуганно шарахнулся в сторону и только помотал головой.
Богиня нахально прикрикнул:
— Ну ты, гильдия дохлая, поскорей топай!
Третий пассажир, запыхавшись, наконец снова упал в сани.
— Чуть не задохнулся, — сказал он, утирая рукавом пот. — Сердитый! Видать, из тех, что палкой подгоняют нашего брата в атаку.
— А вашего брата много на войне?
— К чему гнаться за смертью, ежели она и сама не минует. У нас был один такой… А этот что за цаца?
— Подбоченился и думает, что пан, — сказал Береза. — Ты с санями останься пока за кустами.
Сани остались за купой боярышника, а казаки, озираясь, подошли к красному вагону с надписью «40 человек, 8 лошадей». Двери вагона были отодвинуты, и на нарах из нетесаных досок сидели, спустив ноги, казаки. Посреди вагона дышала смрадом чугунная печка, а рядом, как рогатый жук, стоял пулемет «максим».
— Кавуля, ты здесь? — спросил Береза.
Вместо ответа рябой одноглазый казак выругался с нар и сплюнул на раскаленную печь.
— Ну, пошли. А где Смыцкий?
— А где вас до сих пор черти носили? — откликнулась в темном углу из-под шинели лохматая голова. С другого конца выпирали длинные и тощие ноги.
— А семь верст — тебе мало? Бунчужного не видали?
— В заднем вагоне что-то читает, и баба эта вчерашняя. Ух, брат, практикантка, видно!
— А что они читают?
— Ты не верти хвостом. Куда девал материю?
— Вот еще зануда! Говорю, отдам.
— Какую часть? — ответил хмуро Кавуля. — Пока не скажешь, и шагу не сделаю.
— Пес ты после этого… Знать, поджилки затряслись. Не хотите — не надо!
Трехэтажное ругательство, видимо, повлияло на казаков, потому что оба лениво подошли к дверям.
— Ну, гляди же, — сказал Кавуля, — я тебе не Лелека, меня нечего пугать шпалером. Держи!
Они передали один за другим пять тяжелых мешков, Богиня и Береза отнесли их за кусты боярышника к саням.
На все это глядел сорочьими глазами, полными затаенной злости, худощавый казак, сидевший верхом на пулемете. Он молчал, пока они не отнесли последний мешок, тогда чуть не со слезами проговорил:
— Зачем вы это делаете?
— А ты молчи, — вскинул на него свой единственный глаз Кавуля. — Тоже Христос нашелся! Дай ему, Богиня, конфетку, а то наш гимназистик еще заплачет.
— Вот моя конфетка, — ответил Богиня, хлопнув по кобуре. — Айда!
Но их остановил обозный казак Лелека с рябым, как гречневый блин, лицом.
— Куда это вы носите?
Богиня вытащил наган, ткнул ему под самый нос и спросил сквозь зубы:
— Нюхал?
От неожиданности обозник вытаращил глаза и разинул рот.
— И спросить уже нельзя?
— Нюхал, спрашиваю тебя, мать…? Так понюхаешь, если пикнешь хоть слово. Ступай себе, коням хвосты крути!
Обозник, как от привидения, попятился назад, а Богиня с остальными тремя телефонистами исчез за кустами.
Парень, которого пренебрежительно называли гимназистом, выглянул из вагона и плаксиво сказал:
— Слушай, Лелека, они продают наше сало. Что ж это творится?
— А ты почему молчишь? Почему ты не заявил полковнику?
— А ты нюхал револьвер? Нынче утром Чижик только кусок сала потянул у них, так и то чуть не убили насмерть. Я перейду в другой вагон, я не могу с ними.
Лелека задумался.
— Вагон не поможет. — Наконец на его крестьянском лице проступило решение: — Знаешь, что нужно сделать?
Но тут из-за кустов снова показались все четыре телефониста. Богиня что-то торопливо прятал за пазуху бекеши, Кавуля, вращая своим единственным глазом, держал его за рукав и сердито бормотал:
— А ты снова обдуришь?
— За онучу поднимать бучу? Там видно будет, — ответил Богиня. — А ты еще тут? — крикнул он Лелеке. — Живо ступай, позови мне Маркияна.
Лелека, оглядываясь на них, как на злых собак, отошел от вагона.
— Он по перрону гуляет с какой-то марухой, — сказал длинноногий Смыцкий, — я сейчас позову. И, глядя в просвет между вагонами, крикнул: — Эй, мальчонка, бегом сюда!
Старший разведчик Маркиан звякнул шпорами, козырнул своей восхищенной спутнице и под вагоном пролез на эту сторону.
— Маркиан, — сказал Богиня, — двух лошадей, мигом! И тащи сюда Ваньку Шкета. А ты, жлоб, все еще слюни пускаешь? — обратился он к казаку с сорочьими глазами. — Обожди малость — и ты подучишься.
— Вот это работа, хлопцы, не то, что в Знаменке. Животы надорвут со смеху. Вы только представьте себе, когда его накроют…
Парень с сорочьими глазами ничего не ответил. Он сидел на пулемете и о чем-то думал, наморщив узенький лоб, Может быть, перед ним разворачивались картины из романтических писаний Кащенка, а может, всего только жали новые казенные сапоги, сидевшие, как ступы, на его неуклюжих, как весь он, ногах. Богиня подгонял хлопцев:
— Ну-ну, айда, айда! Ты, Маркиан, будешь за командира, а ты, Шкет, за ординарца, и сам не лезь, боже сохрани, а то я знаю тебя: сразу за манишку.
Шкет, с круглыми скулами, вздернутым носом и рассеченной бровью, хотя и неохотно, но согласился, и они верхом на лошадях скрылись вслед за санями.
Богиня подозрительно заглянул во все углы под нарами, потом командирским тоном приказал казаку в гимназической фуражке никуда не уходить и потащил за собой телефонистов в другой вагон.
— К Ваське, до того как вернется Маркиан.
— Ладно! Чего носы повесили, хлопцы, не дрефь, — сказал Береза, топая вдоль эшелона, — полковник нынче тоже загнал целый вагон грабель.
Они остановились у третьей двери. Вокруг чугунной печки кучкой сидели казаки.
— Ну что, хлопцы?
— Лезь сюда. Сказывают, замиренье скоро будет.
— Ну, пока будет замиренье, — вставил кто-то из казаков, — так большевики поспеют нам такого чесу дать, что и домой не доберешься.
— Ох и дают, ох и дают, — почесывая затылок, подхватил уже немолодой казак. — Сказать бы, обученные, а то ведь простые рабочие или наши же, сельские. А я не прочь, хоть бы и домой.
— Надоело, дядька Ничипор, что ли?
— Еще бы! Обратно же, сказывают, большевики будут землю давать.
— Сволочь вы, вот что! — вдруг сердито заорал на них казак в папахе с синим шлыком. — Недаром нам немцы говорили в лагерях, что мы темный народ. Они — и то заботятся о нашей матери-Украине, а вы только о своей хате думаете. Шкурники вы после этого, а не казаки!
— А мы хорошо знаем, как немцы заботятся о нашей матери-Украине. До сих пор ребра болят. Вот и расписку берегу за кабана, что забрали. Может, ты заплатишь?
Его перебил Богиня:
— Ша, хлопцы, сотник идет.
Телефонисты проворно юркнули под дощатые нары.
Сотник Лец-Атаманов соскочил с коня и, бросив адъютанту поводья, направился к перрону, но тут под ноги подвернулся делопроизводитель Чижик.
— Пан сотник, — угодливо заговорил он, — говорят, вы нынче дежурный?
— Опять клянчить пришел?
— Нет, я ничего, я так, от чистого сердца. Я сейчас отчет готовлю.
— И пришел чарку просить?
Чижик молча заморгал глазами над острым носиком.
— Я тебя, Чижик, в пехоту отправлю.
— Я ж только хотел вам сказать… Что же я хотел сказать? Ага, вас там дожидается один. Говорит, только к сотнику нужно.
Лец-Атаманов быстро зашагал в канцелярию, а Богиня и Береза вылезли из-под нар и кинулись к Чижику.
— Кто дожидается, слепота куриная?
Чижик апатически поглядел своими кроличьими глазками на встревоженного Богиню и, ничего не ответив, зашаркал валенками по снегу. Береза схватил его за плечо: