— Дома Нина Георгиевна? — спросил он у Цацохи, который подметал коридор.
— Только что вышла куда-то с бунчужным, — ответил, облизываясь, Цацоха. — Ох и барынька, у-у-ух. Вот бы нам с вами такую!
Лец-Атаманов распалился еще больше. Казалось, повстречайся ему сейчас Нина Георгиевна, он бы просто раздавил ее в своих объятиях, затоптал ногами в снег и целовал каждую частичку этого белого, терпкого, как вино, тела, пока не упился бы до беспамятства.
«А бунчужный, пожалуй, песнями угощает», — подумал он, криво усмехаясь.
Все командиры прошли во второй вагон, откуда доносились звуки скрипки. Лец-Атаманов тоже направился, было туда, но его нагнал младший Карюк. Он был испуган и еще с порога закричал:
— Сам иди их допрашивай! Насилу убежал!
— В штаны наделал! Тоже мне вояка! Только пить умеете.
— А если они за пулемет схватились?!
Лец-Атаманов быстро вошел в командирское купе. Усевшись за стол, на котором стояла бутылка, командиры уже весело шлепали картами. Чижик играл что-то печальное и тревожное.
— Панове, — сказал Лец-Атаманов сердито, — мы так доиграемся до бунта. Казаки уже за пулеметы хватаются. Пан полковник, прикажите сейчас же арестовать зачинщиков!
Забачта пьяно ухмыльнулся.
— Вы же хозяин.
— К черту ваше кривляние!
— Арестовывайте хоть весь дивизион. А-а, позвольте, за что? Вам налить?
— Вы же слышали, за пулемет хватаются.
— Какой, где?
Лец-Атаманов раздраженно махнул рукой:
— Пошли, Карюк!
Они направились к вагону телефонистов. Возле него толпились казаки. Видимо, заметив сотника, из гурьбы вышла Нина Георгиевна. Она была встревожена, но старалась не показать этого.
— И вы здесь? — удивился Лец-Атаманов.
— Безобразие! — проговорила она, стрельнув сердитыми глазами на бунчужного.
Тут же топтался и Кудря. Оба они были озабочены и, казалось, чувствовали себя в чем-то виноватыми. В вагоне, похабно ругаясь, возились с пулеметом Кавуля и Смыцкий. Теперь Нина Георгиевна с оскорбленным видом обратилась к сотнику:
— Возвращаюсь с прогулки, а они опять… Женщине здесь шага нельзя ступить. Такая армия?
— Кто?
— Те же самые. Если бы не ваш бунчужный, вряд ли и спаслась бы.
У Лец-Атаманова даже в глазах помутилось: какая-то босячня осмеливается наравне с ним ухаживать за такой женщиной, как Нина Георгиевна.
— Сейчас мы положим этому конец. Что вы делаете с пулеметом?
— Заело, — ответил бунчужный. — Дармоеды чертовы. Даже пулемет не могут содержать в исправности.
— А почему он здесь? Забери к себе в вагон!
— Нема дурных, — возразил Кавуля.
— Смирно! — громче, чем нужно, крикнул Лец-Атаманов и выхватил револьвер.
Громкая команда, подкрепленная револьвером, невольно подействовала на Кавулю, Березу, Богиню и Смыцкого, бывших в вагоне. Они оставили пулемет и вытянулись, Карюк воспользовался этим и проворно стащил пулемет на землю.
— Под арест! Бунчужный, удвоить караул! Ведите на станцию!
— Давно пора! — послышалось несколько голосов.
Арестованные уже не буянили, а, только криво усмехались, удивляясь, должно быть, тому, что против них сразу поднялся чуть ли не весь дивизион.
— Кто они? — спросила Нина Георгиевна, возвращаясь с сотником к своему вагону.
— Босячня! — коротко ответил Лец-Атаманов. Он тяжело дышал и, казалось, чего-то не мог понять. — Карюк, ты сам присмотри. Поведение бунчужного… Ни на кого нельзя полагаться. Понял?
Нина Георгиевна, видимо, почувствовала, что он при ней чего-то недоговаривает, укоризненно сказала:
— А зачем таких держать в армии? Ведь это просто уголовники, а не солдаты.
— Они и пришли к нам из тюрьмы, — ответил Карюк.
Лец-Атаманов сердито вскинул на него глаза:
— Ничего не бывает без «но».
Опять послышались далекие разрывы. Они становились с каждой минутой явственнее, из степи уже долетал скрип обозов, которые тоже тянулись на запад, а эшелоны, казалось, навеки примерзли к рельсам.
— Мы когда-нибудь сдвинемся с этой проклятой станции? — спросила Нина Георгиевна, когда они вернулись в вагон. — Зачем я потратила день? Пан сотник, дайте лошадь съездить в село. Я найму там подводу.
— Нет, мы вас не отпустим, — игриво ответил сотник. — Завтра кончат расчищать путь.
— До завтра нас может нагнать бронепоезд.
Лец-Атаманов помрачнел.
— Пехота отходит с боем. У нас тоже есть орудия.
— Может, мне лучше в местечке переждать?
— До местечка, говорят, верст шесть.
— А вы придумайте какой-нибудь предлог и проводите меня.
Лец-Атаманов криво улыбнулся.
— Нина Георгиевна, дорогая, для вас я готов на все, но… Состав может двинуться в любой час.
— Все зависит от желания, дорогой… Простите, как вас зовут?
— Петр Маркович.
— От желания, дорогой Петр Маркович, — сказала она, прищурив глаза.
И этот взгляд, задержавшийся на нем, и ласковое обращение были для Лец-Атаманова неожиданностью. Он даже растерялся, но только было собрался перейти на интимный тон, как в коридор вбежал запыхавшийся младший Карюк и выкрикнул с удовлетворением:
— Арестовали! Заперли в ламповой на станции. Идемте. Сейчас совещание будет, что с ними делать?
— Расстрелять! — сказал Лец-Атаманов, обозленный тем, что из-за них он и сегодня вынужден покинуть Нину Георгиевну.
12
Полковнику Забачте все еще было безразлично — кого и за что арестовали. Совещание созвать он согласился только после настойчивых домогательств старшего Карюка, который боялся, что арестованные сбегут из-под ареста и прикончат сына.
Первым слово взял сотник Рекало.
— Я считаю, панове, — сказал он, — над бандитами мы должны устроить экстренный полевой суд. Поелику в нашей республике еще не выработаны надлежащие кодексы и даже самое положение о полевых судах, давайте придерживаться старинных национальных обычаев и современной техники. Суд, ввиду опасности, начать немедленно и о результатах довести постфактум до сведения штаба корпуса.
— Согласны! — закричали все.
— Согласен! — сказал и Лец-Атаманов. — Только поскорей. Наши отошли уже, пожалуй, к Казарной. Надо сейчас же и судей избрать.
В состав суда избрали Рекала, Лец-Атаманова и Кованого.
Толпы казаков и служащих из обоих эшелонов ходили по перрону и высказывали одни — восхищение, другие — возмущение. Все это смешивалось в один сплошной тревожный гул.
Опасаясь, что арестованные казаки не признают самочинно избранного суда, Лец-Атаманов предложил провести всю церемонию подчеркнуто официально, поэтому, когда началось заседание в кабинете начальника станции, первого арестованного — Березу — привели под конвоем четырех казаков с шашками наголо. Рекало, все в том же плане, начал задавать вопросы слишком издалека и так запутанно, что Береза, фамильярно закурив цигарку (суд растерялся: никто не знал, можно ли подсудимому курить?) и выпустив на стол дым, не выдержал и бесцеремонно перебил:
— Развел антимонию, вроде мы отпираемся. Я и сам скажу — брали, продавали. На других глядели и сами делали то же. Целые города, целые земли забирают… Или возьмем деньги. Вы расплачиваетесь гривнами, которые ничего не стоят: бумажка раскрашенная, и все, разве это не грабеж? Да еще человека застрелили… А три вагона, которые вы украли в Знаменке…
— Я вас призываю к порядку, — перебил Лец-Атаманов.
— Какой же это, к черту, порядок? Много — можно, а мало — грех? Полковник Забачта положил к себе в карман за грабли целую тысячу.
— Мы про вас спрашиваем…
— А коли хотите про нас знать, так мы всего за сто целковых продали. Вот те крест! А нашелся бы еще такой дурень, еще сотню взяли бы. Таких не жалко, сами хотят погреть руки на чужом. Так это бы вроде вор у вора, а вы у кооперации цапнули. Нам — и то совестно.
Рекало, обиженный, что его бесцеремонно перебили, снова начал задавать вопросы:
— Нет, вы скажите, поскольку я официально спрашиваю, где, с кем, что и сколько вы награбили?
— Чего там грабили? Брали, что плохо лежит. Ну, уж если вам так хочется знать, слушайте. В Полтаве мы больше барахолили по церковным чашам и дароносицам. Все равно бога теперь за штат вывели. В Кременчуге немножко мануфактурой поживились, в Кобеляках достали товара на сапоги, а в Потоках — каракуль. Вот и на вашей бекеше, пан Кованый, воротник из знакомого нам каракуля. Мы честно делимся, не так, как вы.
Лец-Атаманов закусил губу, остальные приняли это равнодушно.
Рекало уже не успевал записывать, а Береза с прежним цинизмом продолжал называть новые и новые города и местечки, где они грабили все, что только попадалось.
— И вам так легко уступали свое добро?
— Это как когда. Бывало, и придушить случалось.
— Вы знали, какая мера наказания за это бывает?
— Так ведь сейчас война. Вы же приказываете нам в противника стрелять, и стреляем, убиваем, а он мне, может, и не противник. Отчего же вы за это меня не судите? Еще и хвалите. А разве буржуй не противник? Торговый капиталист?
Рекало устал уже спрашивать и охотно уступил очередь Кованому. Адъютант спросил только, почему Береза и его приятели не подчинились, когда их хотел допросить Карюк, даже хотели оказать вооруженное сопротивление? С прыщеватой физиономии Березы понемногу сошло наглое выражение, он, прищурясь, поглядел в окно, потом пренебрежительно — на судей и, как бы пересиливая себя, ответил:
— Да! Если б не заклинило патрон в пулемете, может, за столом уже сидел бы кто-то другой, а вы стояли бы на моем месте.
— Что вы хотите этим сказать? — насторожился Лец-Атаманов.
— Да ничего особенного. Вы ведь сами видели, кто возле вагона вертелся. А я не доносчик. Задумано было хитро, и нам на руку.
— Казаки хотели бунт поднять? Вы это хотите сказать?
— Это к нашему делу не относится. Это уж политика, пан сотник. Мы тоже в законах разбираемся. Раз вы против царя, значит, и против его законов, а своих еще не придумали. Вот и выходит — нет у вас права судить нас. Постращать — пож