алуйста. Только мы уже пуганые.
— Кто вас подбивал? — допытывался Лец-Атаманов.
— Говорю же, это к нашему делу не относится.
Больше ни на какие вопросы Береза не захотел отвечать.
Не выдали никого и остальные арестованные, а от грабежей не отрекались, как и от того, что с пьяных глаз устроили погром в квартире станционного сторожа.
— Вы позорите нашу армию! — выкрикнул Лец-Атаманов.
— По Савке и свитка, — ответил Кавуля, которого допрашивали последним.
Наконец суд ушел совещаться. Виновность подсудимых во многочисленных грабежах и даже убийствах была доказана.
По поводу этого никаких споров не было.
— Какой же приговор?
В голову Лец-Атаманова назойливо лезли мысли о развале армии Директории, ради которой он столько выстрадал, к тому же из соседнего эшелона донеслась тоскливая песня: «…Вернись, сину, додомоньку, змию, зчешу головоньку…» Гнев, безвыходность, отчаяние обожгли ему мозг, и он истерически закричал:
— Расстрелять!
Остальные удивленно переглянулись, но возражать не стали. О поведении бунчужного и Кудри решили посоветоваться еще с командирами. Приговор над осужденными постановили привести в исполнение этой же ночью. Рекало заскреб в затылке.
— А кто же будет расстреливать?
— Как, кто? — раздраженно ответил Лец-Атаманов. — Казаки!
— А если откажутся?
— Тогда кто угодно, хоть бы и ты.
— А почему не ты?
— Может, спорить начнем?
— Даже спорить не желаю. Кто хочет — пускай стреляет, а я к такой работе не привычен.
— И тебя расстреляем!
Приговор подсудимым читал с каменным лицом Лец-Атаманов. Текст был пересыпан словечками вроде «понеже» и «поелику» и так уснащен упоминаниями о «запорожских традициях», что мог, казалось, на любого произвести сильное впечатление. У младшего Карюка сразу глаза заблестели. Не произвел он никакого впечатления только на подсудимых. Даже услышав о мере наказания, они и тогда — кто презрительно сплюнул сквозь зубы, кто оттопырил губу.
Лец-Атаманов, ожидавший естественной в таких случаях реакции, растерялся, утратил торжественный вид, и, напутствовав осужденных грязным ругательством, отправил их назад в ламповую комнату.
Известие о приговоре быстро облетело весь эшелон, и казаки, как взбаламученное море, забушевали по всей станции.
— Чижик, что там болтают? — спросил Лец-Атаманов, позвав его к себе в купе.
— Да разве их разберешь? Одни говорят — в самом деле расстреляют, а другие говорят — черта с два.
— То есть?
— Никто не захочет.
— А ты?
— Что вы, пан сотник? Я не знаю даже, откуда винтовка заряжается.
— А если мы тебе будем давать по бутылке на день?
— Что вы, что вы, пан сотник? Да пускай она сгорит, я ее больше и в рот не возьму.
— А такую видал? — и сотник поболтал перед его носом бутылкой с янтарной калгановкой.
Чижик заморгал глазами, зачмокал губами и уже умоляющим голосом сказал:
— Пан сотник, что угодно, холуем буду, вором для вас стану, только не делайте из меня палача. Я через эту проклятую водку человеческий образ и подобие потерял, а ведь был когда-то человеком. Два факультета окончил.
— Врешь!
— Вот видите, я и сам уже перестаю в это верить. Что вы хотели сказать?
— Ты, конечно, видел прокламации, которые появились среди казаков?
Чижик закивал головой.
— А давно они появились?
— Кто?
— Прокламации.
— Да разве я их видел? Что вы, пан сотник, за дурака меня принимаете? Выспрашиваете и выспрашиваете. Никаких прокламаций я не видел и не знаю.
Лец-Атаманов налил стакан калгановки и отвел руку в сторону.
— Ну, говори, у кого видел? Может, даже знаешь, кто их подкинул, тогда целую бутылку налью.
Чижик посмотрел больными кроличьими глазами на калгановку, потом на хищное, как-то заострившееся в каждой черте лицо сотника и, весь передернувшись, пошел из купе, тихо бросив:
— Не знаю.
— Ах ты ж…
И сотник, закончив крепким ругательством, с силой швырнул в спину Чижику стакан с калгановкой. Янтарные струйки потекли среди осколков стекла по полу, а Чижик, весь дрожа, с мокрой спиной, как побитый пес, поплелся за дверь.
13
Уже близилась полночь, когда командиры всего дивизиона снова сошлись на совещание. Дело с осужденными осложнялось, — как и думал Рекало, казаки дивизиона начисто отказались исполнить приговор, а среди командиров тоже не нашлось смельчака. Даже бывший пристав Светлица отрицательно качал головой. Розгами отстегать, даже на смерть забить — он соглашался. Все были уверены, что в крайнем случае приговор исполнит сотник Лец-Атаманов, однако он загадочно молчал. Даже почему-то улыбался про себя. В глазах у него заметно было какое-то нервное возбуждение, как перед сюрпризом, только ему известным. Адъютант Кованый напомнил о намеках Березы.
— Бунчужного тоже нужно арестовать, — категорически сказал Лец-Атаманов. — И Кудрю, слесаря! Мне сдается, это они мутят дивизион.
— Кто, Натура? — удивился полковник. — Вы еще не знаете этого служаки. Позвать его сюда!
Бунчужный Натура когда-то служил в артиллерийском полку вместе с Забачтой, который был еще только командиром взвода. Забачта его почти не помнил, но искренне обрадовался, узнав, что Натура — однополчанин. Пожалуй, это было единственным, что связывало его с молодостью, с беззаботным житьем офицеров царской армии. Ему уже казалось, что для Натуры он был тогда «отцом благодетелем» и что бунчужный об этом не забывает.
Бунчужный пришел настороженный. Когда он входил в коридор, в раскрытых дверях за ним показалось еще несколько голов. Заскрипел снег и под окнами вагона, но полковник этого не заметил.
— Здравия желаю, пан полковник! — четко проговорил бунчужный, вытянувшись в струнку. — Приказали явиться?
Полковника приятно поразили и «здравия желаю», и выправка казака. Он снисходительно улыбнулся.
— Не забыл еще? Молодчина!
— Рад стараться, ваше высокобла… пан полковник.
— Вот вам и большевик, — сказал полковник, с торжеством глядя на командиров. — А может, и вправду, ты, Натура, уже стал большевиком? Только ты, братец, говори правду.
— Рад стараться, ваше высокобла… пан полковник.
— То есть?
Бунчужный смешался.
— Ну, они все — пролетария, а мы еще слава богу…
— А вот сотник Лец-Атаманов говорит…
У бунчужного промелькнули в глазах тревожные огоньки, но в ту же минуту он удивленно поднял брови.
— Ваше высоко… пан полковник, дозвольте и мне спросить.
— Спрашивай, спрашивай.
— Если бы вы были большевиком, что бы вы сделали?
Полковник поморгал глазами, посмотрел вопросительно на командиров, но, видимо, и они не поняли такого вопроса. Наконец он просветлел.
— Ох, и хитрый же ты хохол! Слыхали, панове, как он заставляет меня сказать самому себе: глупый вопрос! Разумеется, если бы я, упаси боже, был большевиком, так служил бы в большевистской армии, а не, а не… Ну, что я вам говорил, пан Лец-Атаманов?
— Если бы вопрос решался так просто, пан полковник, так мы ехали бы на восток, а не на запад, — возразил Лец-Атаманов, раздраженный легковерием полковника. — А отчего возле тебя постоянно Кудря вертится?
— Да у нас, знаете, и поговорить не с кем такому, как слесарь. Человек городской, бывалый, а мы с ним еще когда-то вместе на заводе работали. Ну, и вспоминаем за чаркой.
— За чаркой можно, — сказал полковник, — а ты вот что посоветуй мне, братец, как нам с этими бандитами быть?
— Я уж думал, пан полковник. Не иначе, как в местечко надо съездить…
Лец-Атаманов даже подскочил.
— Вот это правильная мысль! В местечке наверняка имеется какая-нибудь команда.
— Идея, идея, — сказал полковник. — Может, ты сам и поедешь?
— Нет, — возразил тут же Лец-Атаманов. — Нужно поехать кому-нибудь более авторитетному. Ступай, Натура, мы тут сами решим.
Бунчужный звякнул шпорами, четко повернулся и вышел.
— Тогда будем вас просить, пан Лец-Атаманов, — сказал полковник. — И ехать нужно сейчас же, а то можете никого не застать.
Лец-Атаманов сделал вид, что морщится, но тут все заговорили в один голос, что должен ехать только он, и к тому же немедленно.
— Я пойду распоряжусь, чтобы заседлали коня, — сказал Рекало.
— Надо ехать на санях. Может, командира их придется подвезти.
Взволнованный Лец-Атаманов, даже не постучавшись, вбежал в свое купе.
— Я сейчас еду в местечко, Нина Георгиевна. Хотите?
Нина Георгиевна обрадовалась и даже не обиделась, когда Лец-Атаманов больно стиснул ее руку.
— Собирайтесь!
— Я готова.
Действительно, она была уже одета, а на диване стояли ее чемоданы.
— Тебе кучер нужен, Лец? — спросил из коридора Рекало.
Лец-Атаманов, как заговорщик, поглядел на Нину Георгиевну и ответил:
— Не нужно.
Нина Георгиевна удивилась:
— Посреди ночи?
— Именно поэтому, — и еще раз крикнул в коридор: — Не надо!
— Выдумываешь.
— Не нужно!
— Ну, как знаешь. Лошадь уже запрягли.
Полковник Забачта, увидев, что Нина Георгиевна выходит с чемоданами в руках, причмокнул и ехидно сказал:
— Свадебное путешествие, пан сотник, придется сократить до утра. Желаю счастья!
— Мерзавец! — процедил сквозь зубы Лец-Атаманов.
14
Лошадь, застоявшаяся у вагона, взяла с места размашистой рысью. Маленькие ковровые сани легко скользили по белой пушистой дороге, будто не касаясь земли, и, как в лодке, заметно укачивали путников.
Выехав за станцию, которая закрывала собой эшелон, Лец-Атаманов вдохнул полной грудью. В комендантскую сотню он не верил, но верил в свой успех у женщин. Ни о чем другом сейчас думать не хотелось. Возможно, красный поток зальет все просторы Украины и он захлебнется в нем. Но это будет завтра или послезавтра, а сейчас он хочет наслаждения. Он перебрал вожжи в одну руку, а другой обхватил ее стан и с силой прижал к себе. Нина Георгиевна, о чем-то задумавшаяся, упрямо отстранялась. Лец-Атаманов наклонился и горячими губами впился в ее матовую холодную щеку. Она кулаками уперлась ему в грудь и старалась отодвинуться как можно дальше, но сотник уже целовал глаза, лоб, уши и настойчиво ловил губы.