Топот ног и возбужденные голоса поднимались все выше. Любопытно, как он будет выворачиваться! Наверно, обозленный собственной неосторожностью, напишет такой рапорт, что завтра же сюда пожалует жандармерия. В мирное время — высылка или Нарымский край, а в военное время — на фронт! Пусть враг вместо них сделает черное дело. А не угодит в тебя пуля — воюй! За что? Чтобы помещики и дворяне по-прежнему смотрели на нас как на рабочий скот? После войны мы, скороспелые офицеры, больше им не понадобимся. Ступайте, копайтесь в земле, а они будут командовать. Приезжий с фронта офицер рассказывал в офицерском собрании: в окопах большевистские агитаторы кричат, что нужно превратить нынешнюю империалистическую войну в гражданскую. Что это — единственный путь для пролетариата? А мне жертвовать жизнью за то, чтобы Украина по-прежнему оставалась Малороссией, чтобы мы у себя, в своем доме, не могли говорить на родном языке? К черту всех самодержцев, царей и императоров!
В комнату вошли Суходолов и Рагозин, а между ними щуплый солдатик. Видно, сильно замерз, прямо весь посинел. Однако сразу же вытянулся и замер.
— Ты кто такой? — спрашиваю.
— Рядовой лейб-гвардии его императорского величества полка, ваше императорское величество!
Я невольно усмехнулся: запутался, бедняга, в императорских титулах.
— Фамилия?
— Даниленко, ваше императорское величество!
Я захлопал глазами:
— Как, как?
— Даниленко, ваше императорское величество!
— Кому ты отвечаешь?
— Вам, ваше императорское величество!
— А я кто?
— Вы — ваше императорское величество!
— А это кто? — показываю на Суходолова.
Солдат все время держит руку под козырек и вытянулся уже чуть не до потолка.
— Кто это?
— Поручик антилерии, ваше императорское величество!
Я глубоко вздыхаю и указываю на Рагозина:
— А это кто?
— Поручик антилерии, ваше императорское величество!
— Ну, а я кто? — И тычу пальцем в свой погон, точно такой же, как и у них.
— Вы — ваше императорское величество!
Может, я похож на Николая II? Так нет же, видел его — роста ниже среднего, мелкие черты лица, русая бородка и голубые глаза. А я гладко выбрит, волосы черные.
— Как ты тут очутился?
— Провожал наследниц вашего императорского величества!
— Вы что-нибудь понимаете? — обратился я уже к своим приятелям.
— Стоп! — захохотал Рагозин. — Над нашим окном есть еще окно?
— Мезонин, — сказал Суходолов. — Там кухня.
— Вот и разгадка. Где твой денщик? Павел, позовите сюда девушек из кухни!
Минуты через две появились заспанная горничная и кухарка.
— Вы этого кавалера знаете? — спрашиваю.
Они завизжали, как обваренные:
— Какого кавалера? На черта он нам сдался, такой сморкач! Первый раз видим!
«Сморкач» моргал глазами и шмыгал носом.
— Это они — наследницы? — спрашиваю солдата.
— Так точно, ваше императорское величество.
Горничная и кухарка снова завопили было, что он жулик, а они — честные девушки, а не какие-то там «наследницы», что сам он — последний. Но тут почему-то испуганно заморгали глазами и попятились за дверь.
Я позвонил дежурному офицеру полка и попросил забрать своего солдата.
Пока пришел патруль, мы уже успели выяснить, что Даниленко — родом из Гадяча. Там у него мать-вдова с малым хлопцем. А что они едят — он не знает. Выговор у него был чистый, полтавский. Понемногу он, должно быть, забыл, как оказался в этой комнате, и охотно рассказывал о своем Гадяче, о его чудесной природе. Но когда я задавал вопросы, он вскакивал и, как заведенный, тараторил: «Так точно, никак нет, ваше императорское величество!»
— Ты как себя чувствуешь, здоров ли? — спросил Суходолов.
— Это фельфебель выдумывает, ваше благородие. А я здоров.
— Что он выдумывает?
В это время пришел фельдфебель с двумя солдатами. Мы рассказали ему, в чем дело. Он слушал, вытянувшись в струнку, но кидал на Даниленко злобные взгляды.
— Так точно, ваши благородия! — И повертел возле лба пальцем. А на Даниленко тут же прикрикнул: — Пошел вон сцюдова, хохлацкая морда!
Даниленко сразу втянул голову в плечи, сжался и, как побитый пес, поплелся в прихожую. Рагозин сказал:
— На таких плечах не долго продержится царский трон!
РЕВОЛЮЦИЯ!
Фельдфебель вбежал в столовую офицерского собрания, насмерть перепуганный, и крикнул:
— Бунт, ваши благородия!
Как раз в это время мы лакомились гречневой кашей, запеченной в белых ракушках. И поэтому, должно быть, реакция была замедленная.
— В чем дело, Мартыненко? — недовольно спросил старший офицер.
— Всех выгоняют из казармы… на Петроград…
— Кто?
— Солдаты из пехоты… Я хотел… Кричат: «На плац, на плац!» И бах, бах! Меня чуть не убили…
Мы вскочили из-за стола, начали одеваться. А командир батареи все еще допытывался у фельдфебеля:
— Зачем на плац? На какой плац?
— В Петрограде, сказывают, уже революция, ваше благородие!
С этого момента и начинается в моей жизни новая эра. Всего два дня назад наш дивизион переехал из Царского Села в Красное на практические стрельбы. Орудия шли своим ходом и застряли где-то в сугробах. А командиры ехали поездом через Петроград.
Переезжая с Царскосельского вокзала на Балтийский, мы уже видели на улицах столицы усиленные отряды конных полицейских, они разгоняли не только демонстрации рабочих, но и кучки людей. Привычное зрелище, но увидели и непривычное. По Невскому проспекту двигалась большая колонна. Над головами реяли красные платки и флаги, транспаранты с грозными словами: «Долой царя!», «Хлеба!». Возле Аничкова моста из-за угла выскочил отряд конной полиции, и пристав ударил шашкой женщину, которая несла красный флаг. Рабочие тут же стащили его с седла и швырнули в Фонтанку. Полицейские начали размахивать шашками, появился еще отряд казаков. Но от казаков бежали уже не рабочие, а полиция.
В поезде услышали и такое:
— Учебная команда Волынского полка всего три дня назад расстреливала демонстрации рабочих, а вчера убила своего командира и вышла на улицу с красным флагом.
— Революция?
— Ну, до этого еще далеко. Из ставки от Николая Второго командующий войсками Петроградского военного округа получил распоряжение: «Приказываю завтра же прекратить беспорядки в столице…» А генералы уж постараются, будьте покойны. Что крови прольется много, это факт!
В батарее было только двое кадровых офицеров. Остальные, как и я, вчерашние студенты. Поэтому отношение к событиям было далеко не одинаковое. Услыхав от перепуганного фельдфебеля: «В Петрограде бунт», младшие командиры реагировали единодушно:
— Пошли, едем сейчас же!
— Куда? — растерянно спросил старший офицер.
— Туда, куда и наши солдаты. Или вы хотите, чтобы мы сразу очутились за бортом? Едем!
— Не разрешаю! — завопил командир батареи.
— Ну, так оставайтесь один!
Такое непослушание во время войны каралось военно-полевым судом. Мы это знали и все-таки выбежали из столовой. Пошел за нами, тоже сам не свой, и старший офицер. А позади слышался истерический крик командира батареи. Но на него уже никто не обращал внимания.
Своих солдат мы догнали у самых пехотных казарм. Ополченцы тоже выстраивались на снегу, готовые выступать, даже взяли с собой походные кухни.
Смеркалось. В одном окне временных бараков, построенных для солдат, из которых комплектовались маршевые роты, мерцал огонек.
Вокруг единственной свечки, как на оторвавшейся льдине, сидели офицеры пехотного полка.
— Пора выступать, — говорим мы.
— Вы что, идете с солдатами? — удивляется полковник.
— А то как же?
— С бунтовщиками? Вы что ж думаете, так и не найдется никого, чтобы их перестрелять?
— Царь распустил Государственную думу!
— Значит, нужно было!
— Но, говорят, она не подчинилась.
— Завтра в Петроград прибывает сам царь. Конная гвардия получила приказ немедленно выступить из Новгорода на столицу. Она вам покажет кузькину мать!
Солдаты двинулись наконец на Петроград, а их офицеры остались вокруг свечного огарка.
Уже где-то на полдороге стало видно, как в Ораниенбауме что-то горит, зарделось небо и над Петроградом. С каждым шагом настроение у солдат повышалось. Внезапно колонну остановил какой-то полковник в санях и сердито спросил:
— Вы за кого? Правительство свергнуто. Государственная дума, вопреки приказу царя, создала Временный комитет!
— Ура! Ура! — закричали солдаты.
— Так кому вы идете на помощь? Бунтовщикам или…
Но солдаты продолжали кричать «ура», и полковник повернул лошадь назад, еще более рассерженный.
То, что мы были заодно со своими солдатами «за Временный комитет», им нравилось. Однако с командирами они уже перестали считаться. Руководил ими кто-то другой. Когда мы сделали привал у станции Логова, а сами зашли в буфет погреться, солдаты без нашей команды снялись и пошли дальше. Снова пришлось догонять.
Огонь всегда возбуждает человека, а так как впереди пылал не обычный костер, а целая арка Нарвской заставы, зарево подействовало на солдат, как призыв к бою. Это было видно по тому, как они с ревом кинулись к дому, откуда послышалась пулеметная очередь.
Огоньки вспыхивали в слуховом окне, но спустя несколько минут брызнули стекла, вниз полетел пулемет «шоша», а вслед за ним — и городовой.
К нам подъехал верхом офицер военной академии с красной повязкой на рукаве. От него мы услышали вторично:
— В Петрограде революция! Вы за кого?
— За Временный комитет! — закричали солдаты.
— Тогда идите на Балтийский вокзал и ожидайте распоряжения.
— А что это горит?
— Полицейский участок!
— Ура! — закричали солдаты. — Революция, бей фараонов!
Но полицейский, которого сбросили с шестого этажа, уже лежал на тротуаре бездыханный.
Вокруг все бушевало. Одного городовика слишком мало было, чтобы насытить жажду мести за всю вековую неправду, изведанную русским солдатом, мужиком и рабочим. Мы ехали впереди, тоже исполненные бунтарского духа, но чувствуя себя буквально на краю бездны. Достаточно кому-нибудь крикнуть: «Бей командиров!» — и это будет сделано мгновенно.