— А я думаю, красные, — сказал предводитель безымянного отряда, черный, как жук. И фамилия у него была — Жук. — Откуда тут взяться деникинцам?
— «Черные гусары»? Их еще можно нагнать!
Днем наконец все прояснилось. Возвратились трое обозных, и у каждого справка на руках: «Марковский полк. 2-й эскадрон. Первого сентября 1919 года (такой-то) отпускается домой из армии по демобилизации». А на словах приказ офицера: «Больше к своим не возвращаться».
— Целый эскадрон. Они и сами не надеялись встретиться с нами.
— Можно живьем забрать. Вон в том селе!
— Где? — поспешно спросил Жук.
Атаман Лизогуб молчал. На вожака отряда поглядывал искоса и недружелюбно. Его хлопцы, как потревоженный муравейник, уже подходили ближе, наводя страх своим диким видом даже на расхристанных казаков. В это время на дороге появился трубач с белым флагом. За ним на белом коне капитан в черном френче с «адамовой головой» на рукаве и еще двое всадников. Они остановились на пригорке. Навстречу им выехали, любезно улыбаясь, атаман Лизогуб и все командиры полков. Позади охал на пузатой кобыле предводитель повстанцев, волосатая грудь его выглядывала из распахнутой рубахи.
Капитан иронически кривил губы.
— Наши требования кратки, — объявил он, — складывайте оружие!
— А это видал? — перебил его Жук, тыча рукой за переднюю луку.
Капитан оскорбленно пожал плечами и развернул лист бумаги.
— Вам известен приказ генерала Деникина по Южной армии? Нет?
Атаман Лизогуб спросил:
— Допустим, мы сложили оружие, а дальше? Не забывайте, тысячи отдали жизнь!
— А остальные вступают в нашу армию. Кто не желает — может расходиться по домам.
— А Украина? — выкрикнул Тиша из задних рядов.
— Украина? О такой мы не слыхали. А Малороссия остается на месте! — насмешливо ответил капитан.
— То есть — никакой Украины?
— А вы видели ее до революции? Была матушка-Россия.
— Единая неделимая! — проговорил кто-то вызывающе.
— Оказывается, и вы грамотные! — съязвил капитан.
Атаман Лизогуб поморщился:
— Господин капитан, у вас всегда не хватало клепок в голове или только теперь?
Капитан покраснел и уже громко закричал:
— Еще раз приказываю — сложить оружие!
— А иначе? — задорно выкрикнул вожак повстанцев на пузатой кобыле.
— Увидишь, морда!
Теперь обозлился вожак повстанцев:
— Пустите меня. Вот я с ним поговорю. Хлопцы!
Его придержали за рукав разодранной рубахи. Атаман Лизогуб нахмурился:
— Погодите, Жук. Господин капитан, вам дается пять минут. А дальше… — Он не закончил, повернул коня и поскакал назад.
Парламентеры кинули злобный взгляд на Жука, крутнулись на лошадях и исчезли в поднятой копытами пыли. Косматый Жук так и метнулся за ними, как за диким зверьем, да еще взревел вдогонку:
— Лови их!
Сотника Тиши это не касалось, но он первым выбежал вперед. Подбежали и «хлопцы».
— Скидывай сапоги! Собачьей рысью! — заорал Жук. — Ату их!
Сотня босых пяток замелькала по жнивью и быстро исчезла за холмом.
Примерно в полдень над селом появился аэроплан.
— Большевистский! — закричали казаки.
— Присмотрись лучше — с царскими знаками!
Под крыльями были трехцветные кольца.
Пилот кого-то искал, — уже снизился так, что видно было, как он выглядывает из кабины. На площади у церкви стояли крестьянские телеги со снарядами. По уличкам слонялись казаки. Сверху они казались столбиками, но тени на земле рисовали очертания человека. Пилот высунул руку, и из-под самолета выпала длинная трубка. Ветром ее занесло на огороды.
В это время в штаб прискакал гонец из безымянного отряда. Жук писал на вырванном из бухгалтерской книги листке:
«Полдня гоняю барбосов по кругу. Верст двадцать сделал, а сейчас гоню к Днепру. Только это, пожалуй, красные надели погоны: что-то больно проворны. Мы уж и рубахи поскидывали».
…Воспоминания Лизогуба прервал стук тарелок за дверью: хозяйка, должно быть, готовила обед. Пообедает и спокойно подремлет часок, а ему думать о «черной раде», которую собираются сейчас провести казаки. Взглянул на сотника Тишу. Что от него осталось? А ведь был полон энергии… Лизогуб снова погрузился в воспоминания…
Вскоре принесли трубку, сброшенную с аэроплана. В вымпеле был приказ:
«Капитану Строганову. Киев уже в наших руках. Генерал Бредов приказывает вам также спешно идти на Киев».
Командир первого полка, с усами стрелкой, скрипнул зубами.
— Лопнул, значит, Киев?
— Пожалуй, ничего и не вывезли, — в раздумье сказал атаман дивизии.
— Такие вывезут. Они, говорят, парад вздумали устраивать, когда враг был уже на мосту. В солдатики играли! — И он сочно выругался.
Бородатый командир второго полка, всегда ходивший с карабином поперек широкой груди, сверкнул на всех белками из-под косматых бровей.
— А им, видать, этого и хотелось. Лишь бы не красные. А мы за них головы кладем. Жука бы на них напустить. Чтобы знали, как играть в гетманцев. Всякая бездарь, а туда же.
— Ты это о ком? Может, об атамане Петлюре?
— А хотя бы и о нем. Крутится, как дерьмо в проруби, и сам не знает, кто он такой!
— А ему и не надо знать, — вставил атаман Лизогуб.
— Правда ваша. Скачи, враже, как пан скажет. Что угодно берите, только меня не гоните! И торгует бедной Украиной, как цыган лошадьми.
— В тебе, должно быть, сто чертей сидит, — сказал командир первого полка.
— Я и одному был бы рад, так ведь, говорят, черт тобой занят.
Между тем возвратился отряд Жука. На плечах предводителя красовался теперь капитанский френч. Под ним играл белый жеребец, а на пузатой кобыле ехал чубатый мужик, тоже не в своей шапке, а в кавалерийской фуражке. Только сотник Тиша остался в своей одежде и даже босиком.
— Красные! — небрежно сказал Жук, от которого на версту несло по́том и самогоном.
— А ты разве взял пленных? — спросил бородатый командир полка.
— Не успел. На дно пошли все, как камешки.
Ему показали приказ генерала Бредова. Жук крякнул:
— Я так и думал, только воображение было другое.
В ту же ночь хлопцы Жука разграбили в селе кооператив. Казаки, которые делали то же самое, только под видом покупки в кредит, подняли шум: «Пускай отобьет у Бредова Киев, а тогда и грабит сколько влезет!» На это уже обиделся Жук, не согласился с программой Петлюры, объявил себя «самостийником без программы» и повернул со своей ватагой на Фастов…
…Могилев лежит, как горсть вареных груш на дне глиняной миски, в расселине у самой реки. Это катит свои воды в Черное море Днестр.
С противоположного берега смотрит сюда подслеповатыми окнами городок Атаки и пачкает румынское небо дымом из мокрых труб.
Проходя по главной улице к площади, атаман Лизогуб в одном из переулков, сбегавших к воде, увидел скорчившуюся фигуру. Человек следил за кем-то на другом берегу. Атаман подошел ближе. Сотник Тиша!
— Что вы тут делаете?
Тиша вздрогнул и поднял на атамана глаза, полные невыразимой тоски.
— Смотрю, пан атаман! Вот поглядите на тот берег. Баба высыпала за хату мусор. Из решета!
— Ну и что же?
— Смотрите, как спокойно. Должно быть, подметала хату, вынесла мусор на задворки и спокойно высыпала на снег. Она не боится за свою голову, за завтрашний день.
Атаман Лизогуб закусил кончик уса и взглянул, но не за реку, а направо. Там, точно кит с перебитым хребтом, лежал в воде ребристый мост, а в конце его, с румынской стороны, двигалась какая-то фигура, — наверно, часовой.
— Так вас заинтересовал мусор?
Тиша глубоко вздохнул:
— Пан атаман, скажите… Э, да что говорить.
— В чем дело?
— Вы будете смеяться. Но, по совести, вам не хочется завыть волком, так, чтобы излить все отчаяние обманутых нами людей? Ведь они голые, босые и живут только нашими обещаниями. И таких большинство. А мы им лжем, лишь бы удержать при себе. Ведь это правда. А там баба высыпала мусор, пошла к соседке. Вместе, должно быть, будут удивляться, чего это не поделили их соседи по ту сторону Днестра.
— С такими мыслями, пан сотник, вам надо было идти в монастырь, а не в армию.
— Нас не спрашивая, продают оптом, — продолжал Тиша, — кому угодно, даже этим… цыганам.
— Эти «цыгане» дают нам снаряды.
— Ненужные им или негодные. Половина не разрывается… Смотрите, смотрите, их офицер!
— Ну и что с того?
— Сытый, обутый… Нас румыны не пропустят на ту сторону?
— К ним никто и не собирается. А вы, пан сотник, как вижу, жалеете, что мост взорван.
Сотник Тиша вспыхнул было, но тут же погас. Он утратил уже свою волю, стал тряпкой в руках у пана атамана. Сперва это хотя бы мучило, но постепенно смирился.
— Пан атаман, скорбь о наших бедах — еще не дезертирство! — ответил, как бы оправдываясь.
— Как кому взглянется. Зайдите ко мне, потолкуем.
Повернулся и твердо зашагал дальше.
Однако Тиша уже знал: и походка, и спокойное выражение лица лишь для виду, а на самом деле атамана тоже грызет какая-то неотвязная мысль; только мысли у них далеко не одинаковы. Вот и сейчас, явившись по вызову, Тиша прочел в его лице растерянность и даже удивился, но через минуту атаман стоял перед ним точно закованный в панцирь.
— Сколько из вашего дивизиона сбежало тогда в Черном Острове?
— Казаков много, а еще больше старшин. Эти — в Польшу. Даже государственный инспектор.
Атаман надкусил конец сигареты и выплюнул под ноги.
— Это доказывает, что нам нужно как можно скорее пробираться на Полесье.
— Чтобы ближе было бежать в Польшу?
Атаман нахмурился, но тона не менял.
— Забьемся в глухие углы, а весной как снег на голову… Красным будет не до нас, а может, их к тому времени совсем прикончат деникинцы.
— А мы своих и без деникинцев потопим в болотах.
— Почему? У Шепетовки поляки будут и дальше соблюдать нейтралитет.