Глубоко вздохнув, я попыталась успокоиться… И тут мы все услышали дикий вой. Жуткий. Я такие раньше исключительно в фильмах ужасов слышала. И еще в документальном кино про животных: примерно такой звук издал раненый слон перед тем, как броситься на оператора. Клянусь, ничего страшнее я в жизни не слышала. Ну, по крайней мере мне так казалось ровно до того момента, как вслед за первым воплем не раздался второй, третий… Ну, а дальше уже, как по накатанной.
Кто-то где-то рычал, вопил, стонал и верещал в полную силу своих мощных легких – мы словно оказались в центре водоворота из самых безумных звуков, которые только способна выдумать вселенная, а затем все резко – как если бы кто-то взял и выключил звук – прекратилось. Эта перемена была так внезапна, что я испугалась, будто оглохла, а затем почти сразу обрадовалась, что не стоит переживать – тело-то все равно не мое, чужое, и слух ко мне вернется сразу же после того, как Рик разберется с этим балаганом. Мысль, что я почти погибла в той аварии, и возвращаться мне больше некуда, я отмела как еретическую.
И вот примерно в тот миг, когда я фантазировала о жестокой расправе Рика, на пол с грохотом рухнула Лиана, и Мэй, и еще несколько девушек, которые во время этого светопреставления испуганно жались по углам. В конечном счете, на ногах остался лишь медперсонал со спонсорами, я и одна из ррхато-добровольцев. Если мне не изменяет память, та самая, что в прежней жизни страдала от какого-то тяжелого заболевания.
Первой из ступора вышла та самая дама в запоминающемся парике, встряхнулась, как большой пес, выбравшийся из воды, и дрожащим голосом поинтересовалась:
– Это что сейчас было?
Ее вопрос повис в воздухе, не найдя, за кого зацепиться: и доктор Франкенштейн, и медбратки, и юноша-врач со своей сестричкой – все они выглядели так, словно только узнали, что Земля на самом деле круглая и крутится вокруг солнца вместо того, чтобы стоять на трех китах, трех слонах или трех черепахах.
– Это ведь пациентки были? Я не ошиблась? – не отставала дама, воинственно посматривая то на сотрудников Питомника, то на Молчуна и его двух товарищей. – Конечно, не ошиблась, кто еще способен издавать такие звуки, кроме как одичавшие ракшаси? Вы на них там опыты, что ли, ставите? Издеваетесь над ними, да? Я поражена. Двоюродная сестра племянницы моего второго мужа определила сюда свою дочь три года назад. Не думаю, что ее и всю прогрессивную общественность обрадует новость об издевательствах над пациентами Питомника.
– Издевательств? – молодой доктор недоуменно моргнул. – Опыты? Вы в своем уме?
– Я-то в своем! – не унималась дама. – Одно дело предоставить тело одичавшей заблудившейся в лимбе полукровке, и совсем другое терзать бедных девочек… Или вы хотите сказать, что это были крики радости?
Ага, радости. Как же! У меня от этой радости руки гусиной кожей покрылись, и волосы дыбом встали.
– Я не знаю, что это было, – честно признался старичок-доктор. – Но я обязательно это выясню. Сразу после того, как посторонние покинут здание Приюта. Боюсь, устроить смотрины сегодня не представляется возможным.
Дама сжала губы в тонкую линию и, очень резво для своего возраста крутанувшись на месте, покинула общую гостиную, а я выдохнула, испытывая нечто среднее между благоговейным ужасом и истеричным страхом, ибо именно в этот миг осознала, что весь разговор велся на К'Ургеа.
С каких это пор этот язык стал таким понятным и родным? Не ожидала от себя...
«Ладно, ты, – женским голосом произнес невидимый кто-то в моей голове. – Ее даже я поняла, а шаси Таррану из-за ее южного диалекта собственный муж переводит со словарем».
Я подавилась воздухом и осторожно дотронулась до своего виска. Это что сейчас было? Я на два голоса думаю? Как называется болезнь, когда человек начинает слышать голоса? Раздвоение личности? Шизофрения?
«Синдром чужой руки, – проворчала невидимка. – Зуб даю, это он. Потому что тело вроде как мое, а управляет им кто-то посторонний».
Изольда?
Содрогнувшись от овладевшего мною озноба, я зажмурилась в смешной попытке спрятаться от действительности, а потом чужие воспоминания хлынули в мою голову, как поток воды, прорвавший плотину памяти.
Я заново проживала детство. Немногим более радостное, чем мое приютское. Опять училась писать и читать, находить друзей, прощать ошибки, забывать обиды, не плакать, когда больно, смеяться, когда не смешно. Сжимать зубы до металлического вкуса во рту из-за того, что все твои сверстницы уже прошли через трансформацию, а ты будто застряла в семилетнем возрасте…
Плакала на могиле бабушки, которой у меня никогда не была. Всхлипывала, понимая, что с ее уходом из моей жизни исчезнут и те немногочисленные моменты радости и покоя, которые у меня еще были. С ее смертью закончилось детство.
Я снова переживала первую любовь. Парень, которого я никогда не видела, был невысоким, коренастым, с неправильным прикусом и шальным блеском в светлых глазах. Я от него с ума сходила. Вместе с ним мы залезли на вишню, что росла в саду его деда, откуда я и сверзилась, сломав себе ногу и выбив верхний клык. Мы собирались пожениться летом, в беседке на берегу Сиреневого залива, того самого, где мы познакомились, когда я ныряла с аквалангом в поисках жемчужин для моего первого ожерелья.
…А потом предательство, жгучая щелочь обиды, желчная ярость и темнота. Густая, наполненная тяжелой тишиной, которая будто злые красные муравьи набросилась на меня и надежно погребла под собой, загнала в путанные коридоры жуткого лабиринта, из которого, казалось, я никогда не смогу найти выход. Я поняла, каково на вкус отчаяние и привыкла к соленой гречи слез, а затем вдруг голубоватый, едва заметный огонек. Вспыхнул, испугав и почти ослепив поначалу. Понадобилось некоторое время, чтобы понять, он не опасен, он друг, чтобы перестать противиться его манящему зову. А он звал! Как сладко он звал! Как уговаривал проснуться, нашептывал о жизни, которая едва не прошла мимо меня, интересной, многогранной, наполненной светом и шумом жизни! И сделать надо такую малость! Перестать бояться и шагнуть за ним. Сначала осторожно, боязливо и медленно, потом все быстрее и быстрее, пока я, наконец, не побежала смело вперед, задыхаясь от бесконечности чувств, о которых успела позабыть, и едва не ослепнув от красочности мира.
Ох...
Не самое приятное ощущение – делить на двоих один мозг.
«Да ладно, я тоже не в восторге от твоих воспоминаний. Я хотя бы не спала с козлом, – примирительно проворчала Изольда. – А насчет одного мозга… Придумаем что-нибудь».
Придумаем… Для начала набраться бы смелости и открыть глаза. Одни на двоих.
«Не трусь, Кошка! Прорвемся!»
Эй! Я вспыхнула, будто спичка! Не сметь меня так называть! Никому не сметь! Никогда! Ревностно вцепилась в свои воспоминания, желая спрятать их от посторонних глаз за толстой кирпичной стеной. Они только мои – ничьи больше. И Бронзовый Бог тоже мой… поэтому…
«Прости».
Я распахнула глаза и с мрачным видом огляделась по сторонам.
Пока мы с Изольдой… хм… знакомились, медперсонал успел взять себя в руки и занялся своими прямыми обязанностями. Как то: привести в чувство бесчувственных и удалить из помещения сторонних наблюдателей. Читай, нас с Изольдой и ту ракшаси-доброволицу, которая единственная все это время оставалась при памяти.
Не особо церемонясь, санитары заперли нас двоих – ну, то есть троих, конечно! – в ближайшей палате, и мы тут же, позабыв о «расовой» вражде, приложились ушами к двери, довольно быстро поняв, насколько это чрезмерно.
Прислушиваться не нужно было. Питомник в прямом смысле слова стоял на ушах, полнился звуками, радостными криками, словами, полными удивления и чистого шока, плачем, смехом… Ну, и вообще. Ощущение было такое, словно в коридорах здания взорвалась бомба или, как минимум, случилась революция. И лишь мы вдвоем («Втроем!!!») остались не у дел.
Ближе к вечеру паззл происшествия стал складываться в более-менее узнаваемую картинку.
Оказывается, совершенно внезапно и по абсолютно непостижимым причинам в животном отделении из трансформации единовременно вернулось более восьмидесяти процентов пациенток. Почему это произошло и что послужило толчком, ни доктор Франкенштейн, ни его помощники не знали. Затруднялись также они и с ответом на вопрос, не случится ли рецидива. Чотя, если верить тому, что опасной обычно бывала лишь первая трансформация, эти опасения были излишними.
Под шумок из Питомника исчезли все спонсоры, и теперь я, глядя на то, как за окном сгущаются сумерки, кусала губы от досады и злости на себя: вот чего я вспылила? Нет, понятно, что не в моих правилах верить людям, но почему я сначала думаю о них самое плохое и лишь потом пускаю в ход голову.
«Не самая плохая привычка, – попыталась утешить меня Изольда. – Я вот, наоборот, была доверчивой, как овца, и посмотри, чем это закончилось...»
Чем?
«Меня спровоцировали на трансформацию без присутствия киу, мой жених, скорее всего, женился на той, которая эту трансформацию мне обеспечила, а я потеряла целый кусок жизни, рыча в запертой клетке, будто чертова зверюга!»
Жених? Я удивленно приподняла брови. Как-то я упустила этот момент, всматриваясь в «поток чужих воспоминаний». Разве Рик не говорил мне, что у ррхато первая трансформация случается в подростковом возрасте? И мой пример, скорее, исключение из правила, чем привычная парадигма?
«Не в моем роду, – ответила на мои мысли Изольда. – Хотя теперь, после того, как они меня чуть не подложили неизвестно под кого, чтобы заполучить наследника, я, наверное, уже не стану называть их своими».
Я бы тоже не стала. Наверное.
Изольда никак не прокомментировала мои слова, а я снова вернулась мыслями к Молчуну. Надо было все-таки не злиться, а попробовать подать ему сигнал. Может, он сюда по делу приехал, а я его сразу в самом худшем заподозрила. Допускаю, что он был тут на задании. Или нет?