— Мальчик мой, пора и поработать. Пиши Балесу. Сатрапу Эбер-Нари. Пусть разберётся, что творится в подвластных ему землях. Левкон ещё остыть не успел, все уже закопошились. Один Олинф с землёй сравнял, это слава Митре, ним на руку. Другие цены на хлебные поставки подымают. Сидон, Тир и Арвадом строят совместный город. Как бы они не показали свой гонор, торговых городов. Если эти птички запоют песнь свободы, а я лишусь денег со сделок, я ему, Балесу, клянусь Белом и Набу, собственноручно его же печать в глотку вставлю, коли проворонит всё. И этому, хитрецу из Македонии напиши, что Олинф взял. Пусть подтвердит договор. А то Атосса дома засиделась. Может и в Скудрию сходить.
Багой сидя на коленках быстро быстро наносил палочкой знаки на мокрую глину, потом Ох поверх нанесёт свою печать и послание отбудет к адресату.
Раздвинув пологи тяжёлых тканей, вошёл молодой, сильный воин.
— Рокшаш, садись, — Артаксеркс знаком показал убрать письмена на потом, предлагая племяннику отобедать с ним. Лицо правителя изменилось, при виде гостя сразу приобрело хитрое и лукавое выражение, мечтательность исчезла из глаз, вместо неё там зажёгся огонь азарта.
Рокшаш, прозванный в армии Бессом за свою неимоверную храбрость и безрассудство, был моложе багоя лет на пять, а то и на все семь, но заметить этого было не возможно. Он был по военному строг, даже полы кандиса были заправлены за кушак, для удобства при верховой езде. Тёмные усы молодого человека залихватски торчали в разные стороны, словно сами, отдельно от хозяина, готовы были мчаться куда-то вперёд, за горизонт к подвигам и приключениям. Удачливого молодого воина любили в армии. Да и сам Ох благоволил ему.
— Аджи, — окликнул он багоя по имени. Обычно Ох не позволял себе при посторонних ласково называть его мальчиком своим. — Убери со стола.
Любой, кто не знал истинного возраста любимца Властителя, мог бы посчитать, что Аджи слишком молод, для занятий политикой. На самом же деле египтянин не только от природы был моложав, но и тратил на свой вид массу сил. Используя не только медицину Мудраи, в виде золотых нитей, но и прибегал к магии.
— Рокшаш, пора бы тебе и остепениться, — Артоксеркс хмыкнул, над тем. Как вытянулось лицо племянника. — А то всё слышно Бесс туда помчался, Бесс там проскакал, Бесс уже у моря воюет. Пора жениться и по-взрослому относится к жизни.
Поймав ехидный взгляд багоя, Рокшаш насупился.
— У Левкона дочь осталась, бери ка её в жёны, пока молодая и чистая. Понтийская кровь сильная, детей здоровых нарожает. Хлеб нам принесёт…
Ох красноречиво, помогая себе жестами, объяснял племяннику как выгодно жениться на молодой сильной понтийке с хлебным мешком, в качестве приданного. Именно Рокшаша Властитель видел своим преемником, а, следовательно, он должен был позаботится что бы тот был сильным, и богатым. Не всё же Артабазу и Кодоману на торговых путях обогащаться.
Зацепившись рукавом за украшения стола, Ох даже не заметил. Как порвал его. Зато это не укрылось от цепкого взгляда багоя. Он тут де перехватил руку своего повелителя, и вооружившись иглой взялся за дело. Мужчина прекрасно знал, сколько можно на один стежок навернуть заклинаний и заговоров. К своему Арсику он никого не подпускал, боясь всевозможного влияния.
Бесс же между тем подсел к столу, вместо того, чтобы идти по своим делам. А может и нет у него никаких дел.
Быстро справившись с прорехой, мужчина зубами перекусил нитку, Ох даже поперхнулся, встретившись с египтянином взглядом: раскрытые глаза, трепещущие ресницы, влажные губы, словно не нитку перекусывает, а естество своего господина целует…
Как-то разговор с Рокшашем перестал интересовать правителя. Племянника будущая женитьба не интересовала, видите ли женщина у него своя была, которая плечом к плечу с ним рядом воевала. Но уговаривать и объяснять выгодность брака, Оху почему-то расхотелось. Видя, что он стал тут лишним, Бесс поднялся.
— Правильно, не возражай. Вот иди и подумай, — в след племяннику крикнул Ох. — Послали боги племянника…
Только к закату багой поднялся на крышу своего парадиса в Кадингире.
Крыша была оборудована для проведения ритуалов, багой здесь совмещал некромантию с вызовом астральных даэвов.
— Мне имя — Вопросимый. Второе имя — Стадный. А третье имя — Мощный. Четвёртое — я Истина. А, в-пятых, — Всё-Благое, что истинно от Мазды. Шестое имя — Разум. Седьмое — я Разумный. Восьмое — я Ученье. Девятое — Учёный, — шептал молодой мужчина сливаясь с потоками энергии призываемых стихий, — Десятое — я Святость. Одиннадцать — Святой я. Двенадцать — я Ахура. Тринадцать — я Сильнейший. Четырнадцать — Беззлобный. Пятнадцать — я Победный. Шестнадцать — Всесчитающий. Всевидящий — семнадцать. Целитель — восемнадцать. Создатель — девятнадцать. Двадцатое — я Мазда.
Почувствовав в себе силу багой преобразился, всё его тело затрепетало входя в божественные токи. Вокруг большого алтаря на крыше, алтаря неправильной формы, словно соединяющим в себе все святыни Амеша-Спент, мужчина ходил кругами, останавливаясь у места силы каждого из Святых. Изобильные и щедрые, Амеши являлись проявлением Ахуры, одной с ним Мыслью, Словом и Делом. Их призывал мужчина себе в помощники.
Простерев руки к небу, багой выпустил птицу, вестницу Ахуры. Вниз, к земле он выпустил ежа, тварь земную, живущую в корнях деревьев, в глубоких норах.
Расставив руки багой взмолился. Полы его тёмного кандиса развевались подхваченные порывами ветра, создавая ощущение стремительного полёта. Вознеся руки к небу мужчина возликовал:
— Молюсь я ради счастья
Ему молитвой громкой,
Почту я жертвой Митру,
Чьи пастбища просторны.
Мы почитаем Митру, — сложив руки в молитвенном жесте богой поднёс их к лицу. А потом опустил руки на уровне груди… — И Матери земле, где Тьма разверзлась, и боги ушли ночевать до утра.
Его руки, пальцы постоянно переплетались в сакральных молитвенных жестах, то одному, то другому святому и силам их. Багой танцевал молитвенный танец один, высоко над городом, и зрителями этого танца были далеко не люди, он танцевал для богов, только они и Арсик были достойны лицезреть его икусство.
Поднеся ладонь к губам он сдунул с неё призрачную бабочку, душу покойника, что у него в ногах в мешке валялся. Прикрыв одну руку другой, словно поймав след незримой вестницы, багой одними губами наговорил на него, на дорогу. Теперь нужная весть дойдёт до его гончих.
Спарток оказался человеком свободной мысли. Даже узнав, что понравившаяся ягодка оказалась мужиком, не очень и расстроился, даже постарался оставить Барзика при себе. Теперь они вместе ходили по бабам, пили крепкое вино и развлекались в предвкушении предстоящем восхождении на власть.
С возвращением малыша они перебрались к Лешаю со Скусой. Втроём жили в одной комнате, на одной кровати. Но Барзан там только ночевал, а всё время проводил с новым другом, неустанно ведя его в нужном направлении. И когда настал знаменательный, освящённый богами день, фригиец был рядом с богатым паланкином.
Море в этот день было на удивление спокойным и умиротворённым. Паланкин донесли почти до самой вершины обрыва, на высоком берегу, нависавшем над морской гладью. Барзан с развевающимися пшеничного цвета волосами, гарцевал на коне рядом. Мужской скифский костюм на нём великолепно сидел. Сейчас фригиец командовал личной охраной Спартока состоящий из меотов, и это ему несказанно навилось. Посвистывая. Щёлкая кнутом, Барзан вьюном танцевал вокруг паланкина, а меоты беспрекословно его слушались. Такого повиновения он добился всего лишь перерезав глотки парочке особо свободолюбивых, паре или тройке, разве Барзан будет их считать…
Со священного утёса начался путь паланкина и сидящего в нём Спартока. Барзан с удовольствием распоряжалсявсей процессией. Он говорил как идти по дороге, как входить в город, кому где встать, куда перебежать… Будущий правитель сидел занавешенный молча. Барзик даже подумал, не помер ли он там, этого ещё не хватало, Маржик такого ему бы не спустил. Отодвинув шторы, наклонившись с коня, фригиец заглянул во внутрь.
Спарток был не жив ни мёртв.
— Барзик, мне страшно, ты только меня не бросай… — попросил старший сын Левкоя. Он совсем не напоминал отца, мягкотелый, слабовольный, именно такой и нужен был Великому Оху здесь, на Боспоре. Сосед должен уважать и бояться ахеменида, а не стремиться к мифической свободе и наращивать железные когти. Это Левкон попытался себя представить новым Ираклом, на старости лет на подвиги потянуло. Вот хвала Митре, молодого Спартока не тянет, и тем он удобен.
— Скоро всё закончиться, не бойся, потом к бабам пойдём. Я тебе сразу троих приведу, развеешься во славу богов.
Прикрыв паланкин, Барзан осмотрелся. Не зря Спарток боится, не зря. Не его старый архонт хотел видеть своим преемником, а среднего сына, Перисада, сильного и волевого. Сейчас он в Феодосии, заперт дружественными ахеменидам войсками фатеев. Зато здесь могли оказаться его сторонники, и боги ведают, что им на ум придти может. Выскочит какой-нибудь особо борзый, а то и группа, и все старания всмятку.
Вокруг дороги, по которой двигалась процессия находились верные Спартоку войска, верящие, что боги покровительствуют ему, а даже самые страшные даэвы бояться, так им поведал заклинатель даэвов, сильный маг. Лешай обошёл многие отряды, и те прониклись избранностью Спартока, пусть тот был и не сильным воином, и плохим торговцем, и никаким правителем, зато он был угоден богам, и это принесёт народу Боспора процветание. А разве нет? Если они не будут противостоять ахеменидам, будут делиться зерном и деньгами, так пусть процветает, никто их трогать не будет. А вот коли этого не будет, Атосса приведёт войска, и ни о каком процветании речи не будет, война будет. Выдержит ли её Баспор против персов? Вот поэтому Спарток и любим богами, и стабильность принесёт своему народу. Не было лжи в пророчестве мага.