По древним легендам бабочки — это сорвавшиеся со стеблей и ожившие цветы.
С давних времён бабочки ассоциировались с человеческой душой. В древнем Египте покидающую тело душу сравнивали с бабочкой, вылетающей из куколки.
В Элладе родилась легенда, что Афина вложила душу-бабочку в голову первого человека, вылепленного титаном Прометеем из земли и воды.
Стали считать, что вообще все бабочки — это души, задержавшиеся на земле.
Ещё в Микенский период отображение человеческой души в виде бабочки (или мотылька), золотые бабочки встречаются в захоронениях и более поздних эпох. Это отображение души (бабочку) у пеласгов преемственно принимают эллины. Кроме того, сакральное значение, связанное с полётом души отождествляется с разными птицами. У пеласгов сакральными птицами были лебедь, сокол, журавль. В дальнейшем, у их потомков — эллинов, каждый религиозная тенденция имела не только сакральное животное, но и сакральную птицу, в которую, после смерти, переселялась душа погибших людей данной веры. Такие сакральные птицы становятся одним из образов эллинских богов.
Зефир Ζέφυροςзападный ветер. Самый мягкий из ветров, посланник весны, он господствовал в Средиземноморье.
Ерма (герма).
В античности амарант был символом бессмертия (соцветия амаранта никогда не увядают).
Волк λύκος — был одним из сакральных животных бога Аполлона и не только Аполлона Ликийского (волчьего). Волк ассоциировался с самим богом, в то время, как Артемида сакральным животным имела собаку. Даже год в культе Аполлона назывался кругом волка или шагом волка. Жрецы культа Аполлона считались братьями.
Кроме Аполлона, волк был сакральным животным и Аида. Не надо путать с Гадесом, только в Римскую эпоху этих богов соединили. Аид или Аити считался белым, полярным волком. Он ходил в волчьей шапке. Считалось, что волчья шапка — шапка невидимка. Возможно, это связано с запахом волка и оказываемым эффектом на собак, запах шапки замещал человеческий, и носитель данного убора никем не узнанный мог проходить где вздумается, как волк.
Глава 15
Маржик улыбнулся наблюдая за спящим Калосом. Мальчишка лежал рядом, доверчиво прижавшись к нему обнажённым телом. Длинные тёмные ресницы трепетали во сне. Под тонкой кожей век было видно как бегает зрачок, следом за видениями посылаемыми Морфеем. Щёки во сне разрумянились, делая юношу беззащитным и привлекательным.
Мужчина не удержавшись ласково провёл кончиками пальцем по мягкой коже, не знающей лезвия скребка. Лешай уже успел обучить Малыша пользоваться соком трав, чтобы сводить волосы, оставляя щёки девственными.
— Глупый, наивный щенок, когда же ты повзрослеешь, и перестанешь доверять всем подряд, — лидиец смотрел на спящего, и у него щемило внутри, это было приятно, тепло и больно. Пока никто не видит, Маржик мог позволить себе быть слабым. Он говорил тихо, что бы не разбудить Малыша, наконец рассказавшего ему, что хотел остаться в Македонии.
— Ну почему всех наивных глупышей так тянет в эту дикую страну. Словно там Острова Блаженных встали.
Мужчина прижал в себе спящего юношу, уткнулся носом ему в волосы, в самую макушку.
Когда-то он сам был поглощён идеей свободы, захваченный харизмой александроса, ввязывался в затеи, рейды против фракийцев устраивал…
И чем кончилось, как его отблагодарили? Выгнали как гарпию общипанную, пинком под зад. Тогда он к медам ушёл, восстание против македонов подняли…
Повеселился тогда, то он за Аминтором бегал, то басилевс Филипп за ним. И всё это оттого, что не хотел он быть таким же нищим, как вся эта хвалёная аристократия, а хотел хорошо есть, носить дорогие ткани, иметь свой большой дом. Да и семья ему была нужна не такая, как у всех. Бабы его с детства не интересовали, Маржик с детства считал себя особенным во всём. В том же Асклепионе они с Геленом были лучшими в гипнозе. В Македонии же его не поняли.
Дружок его, ещё по храму, Гешка, там остался, прижился гадёныш, псом верным стал. В верхушку выбился. Хотя что это за эллита в нищей стране. Даже жрать нормально не могут, скудную пищу приправляют божественными словами: это полезно. А у него теперь свой дом в Кадингире, небольшой, земля там дорогая. Но, всё же больше, чем этот, отцовский, раз в пять. Зато большой дом под Кадингиром, с землёй, производством, богатый, надёжный. Ест хорошо, ткани дорогие носит, к самому Артаксерксу вхож, в палацах свои комнаты имеет. А Ох не какой-то занюханный басилевс дикой провинции, это владыка огромных земель. Это вершина цивилизации, это руководитель самого образованного и высшего народа, который правит всеми.
Сейчас они Малыша у него чуть не отобрали. Маржик такое простить не мог. Ещё один камень добавился в остракизм Македонии. Он ещё отомстит, обязательно отомстит этим зарвавшимся дикарям.
Ласик потёрся во сне об него носом, словно хотел вобрать в себя запах любовника. Нет, так не пойдёт. Ещё немного, и лидийцу придётся признать свою привязанность к этому глупому мальчишке. Он нехотя отстранился.
Захотелось сломать, растоптать это притягательное существо.
— В храм, учиться, — решение было принято, завтра он с рук на руки отдаст Бессу девочку, и пойдёт договариваться о своём мальчишке.
Они в Хрис приплыли рано утром, порт их встретил весёлым гоманом торговцев вставших с утренней звездой, и начавших день в порту, чтобы задать ритм всему дню и заработать не только на похлёбку, но и на золотое колечко жене.
Сойдя с парома, Маржик с головой окунулся в эту разноперстную толпу алчности. К этому он привык с детства. Его отец здесь торговал, и здесь скопил деньги на учёбу сына в Асклепионе. Дом у их семьи был небольшой, поэтому кроме Калоса никого не вместилось, остальные разместились в доме рядом, уже давно купленным Маржиком у ненавистного соседа врача, когда-то отказавшем в помощи больной матери, и ему пришлось жить с ненавистной злобной бабкой Именно из-за соседа он тогда и пошёл учиться в Асклепион, надеясь всю жизнь не бедствовать.
Дом отца оставался прежним, лидийцу нравилось вспоминать своё детство, захотелось поделиться всем личным с Малышом. Большая пустая комната, вот и всё, что было в их распоряжении. Давно Маржик дома не был, кроме кровати и керамической печи ничего от строго и не осталось.
Впрочем, здесь они не на долго, Маржик вообще не любил оставаться где-то надолго, его мятежная душа требовала движения, и не способна была к чему-то привязаться, даже в своём богатом доме он не мог жить долго, а тут вот, вляпался, влюбился… Брал же в семью смазливого лаконца, что бы подкладывать, под других… Как же Маржик не любил нарушение своих планов, каждый раз в такой ситуации ощущал, что такой же как все, и способен на ошибку. От этого было горько. По этому он не переносил отходить от своих планов.
— …Моя госпожа Аснянь, Великая ванесса, меня держала за руку. Она постоянно мне давала помощь. И когда она давала мне помощь, я с радостью ей поклонялся… — тихо на своём родном сфарденском языке зашептал он древнюю молитву, дабы отогнать ненужные мысли и наконец выспаться.
Они стояли на мощённой брусом узкой улочке, прям перед домом. На Калосе был бирюзовый хитон, на ладонь не доходящий до колен, подчёркивающий его лёгкость и молодость. Лидиец приучал его к дорогим и красивым вещам, которые могли быть на удивление лёгкими и не практичными. Сам же врач разоделся в длинный богатый хитон, поверх которого повязал лёгкий гиматий из яркой ткани.
— У нас сегодня будут гости, постарайся вести себя хорошо перед эллинами, — который раз за утро просил Маржик разбуривавшегося Малыша.
— Как ты не понимаешь, нельзя принимать эллинов в своём доме. Они злые, завистливые, так и норовят что-нибудь спереть, — Калос, за долгий спор, уже начал верещать, он тряс руками над головой, словно старался кому-то там, наверху своими кулаками что-то доказать. Лидийца это забавляло.
Наконец их Малыш расслабился, скинув шелуху эллинского мира, и стал страстным не только во время любовных утех, но и в жизни. Маржику нравился этот новый Калос.
— Я не хочу жить в одном доме с эллинами, — ругался лаконец. — Они злые и заносчивые.
— Давай, вытирай свои сопли и будь хорошим мальчиком, гости идут, — усмехнулся мужчина заметив на узкой улочке, на которой они стояли у дома, появившихся людей.
То, что они должны были здесь встретится с посланниками Артабаза он узнал уже по приезде в Хрис. Племянник Оха любил себя окружать эллинами в семье правителя об этом знали все. Маржик же, как врач, всё же был приближен к правящему семейству, и знал всё.
Первым шёл темноволосый бородатый мужчина лет под тридцать. На нём был медный мускульный телос, начищенный до блеска. Красноватый оттенок меди переливался под лучами солнца, и световые блики тонули в чернении доспеха, подчёркивающем его рельефность. Начищенным был и медный пилос на голове, украшенный поперечным гребнем держащимся на высоких подпорках.
Естественно Маржик узнал его, это родосец Ментор, нашего любимого торгаша Артабаза, то ли телохранитель, то ли наперсник. Но точно не любовник, любопытный лидиец это узнавал чтобы самому знать, как с ним общаться и как можно надавить на племянника Артаксеркса.
Рассматривая приближавшихся, врач только хмыкнул, когда Калос демонстративно от всех отвернулся к стене.
— Не будешь хорошим мальчиком? Плохому мальчику я хитон прям тут задеру. Ты только на стенку упор прими.
Лаконец только обиженно задницей дёрнул, как юный жеребчик. Не сумев противостоять столь сексуальному жесту, Маржик потрепал эту соблазнительную часть тела и пошёл на встречу гостям.
За Ментором двигались двое воинов неся на плечах деревянный ящик на жердях. Замыкал шествие молоденький паренёк возраста Калоса, в длинном хитоне, видимо, подготовленный для посвящения. Скуластый, светленький, стриженый, по подростковому не пропорциональный.
— Симпатичный вырос, — в слух отметил Маржик пригожесть юного брата Ментора.
— Я всё слышу, — ядовито прошипел Калос, так и не оборачиваясь.