– Кто такой Чарли?
– Мой джек-рассел. Сэм обожал собак, а она их не любила. Однажды она пришла ко мне и заявила, что Чарли шпионит за ней.
Миссис Эпплгрин подливает себе чаю и кивает, округлив глаза:
– Да-да, представьте только. Сказала, что он перепрыгивает к ним через забор и глаз с нее не сводит, особенно когда она в бассейне купается. И еще подсматривает за ней и Сэмом, когда они… ну, вы понимаете… ребенка делают. Еще заявила, что Чарли по ночам заглядывается в ее окно и скалится. Он, конечно, любитель погулять по окрестностям – но чтоб в окна заглядывать!.. Вы же знаете, Скай, какой у джек-расселов рост? Вот-вот. Чтоб заглянуть в окно, Чарли пришлось бы для себя стульчик подставить! Думается мне, что собаки наводили на нее какой-то мистический страх. «Они слишком много смотрят и слишком много болтают! – сказала она мне однажды. – Не хватало еще, чтоб вся округа потом обсуждала!» Так, знаете ли, как будто Чарли не пес, а ребенок какой, который кому-то что-то рассказать может! А потом Чарли заболел. Есть перестал, лаять, начал рвать с кровью…
– О господи…
– Я отвезла его к врачу, и что вы думаете. У Чарли в пищеводе застряло украшение. Подвеска из золота. Все горло бедному мальчику искромсали, чтобы эту штуковину достать. А она острая была, с шипами, напоминала звезду. Проткнула пищевод в трех местах.
– На пятиконечную звезду?
– Да, но не обычную, а с мордочкой в середине, похожей на козлиную. Рожки, бородка. Раз увидишь – и уже не забудешь. И знаете что? Я видела это украшение на жене мистера Оушена. Видела до того, как Чарли заболел.
– Ничего себе… И вы думаете, что она могла таким вот экзотическим образом попытаться убить собаку?
– Уж не считаете ли вы меня чуть-чуть того? – возмущается миссис Эпплгрин, сжимая фантик в кулачке. – Я, конечно, дама в возрасте, но не страдаю старческим слабоумием. Я до шестидесяти лет работала судьей в Высшем суде Норт Готенга в Претории и, к счастью, наделена способностью анализировать. Кто еще может попытаться убить пса, как не тот, кто недолюбливает его и носит то самое украшение, которое потом обнаруживается у собаки в пищеводе? Конечно, она могла просто потерять его, но вряд ли Чарли посчитал бы его аппетитным. Он любил только корм «Роял Канин» и ящериц по кустам погонять. Так что…
Ого. Чуть ли не краснею от смущения.
– Вы сказали об этом кому-нибудь?
– Хотела. Но Лилиан с Сэмом скоро уехали, и прошел целый год до того, как он вернулся. Без нее, слава богу. Ничего я не стала говорить. Это потеряло актуальность, да и все равно Сэм бы не поверил. Уж слишком ее любил. Сидит, бывало, в саду и глаз с нее не сводит… А как они танцевали на тех вечеринках, что он устраивал для всех соседей! Даже я, чего только ни повидавшая на своем веку, краснела, как кайенский перец…
Прикрываю глаза, пытаясь справиться с безумным приступом ревности.
– Ясно… И что же было потом? Видели вы ее еще когда-нибудь?
– Нет. Никогда. Должно быть, они расстались. Я считаю, что ни делается – все к лучшему. Но Сэм, вероятно, так не думал. Однажды мой Чарли перемахнул к нему за забор, и я решила зайти к Сэму, спросить, не видал ли он где моего песика. Пусть это останется между нами, но он тогда очень много пил. Двери мне никто так и не открыл, но я видела большой ящик бутылок. Хотя шумных вечеринок он больше не закатывал. Поговаривали, что Сэм ранил ножом свою жену. Но я не верю во все эти россказни, кто угодно, только не он. Уж я бы скорей поверила, что это она его ранила. Лилианна была из таких, знаете, девушек, которые или с ума сведут, или в могилу загонят.
– Может, у вас сохранились фотографии… той поры? Любопытно посмотреть на тех, кто жил в этом доме раньше.
– Ничего такого… Однако мой покойный супруг нарисовал их портрет! Лилианна уговорила Джона, когда узнала, что он рисует. Сэм был равнодушен к живописи, а она… Думается мне, что с картинами у Лилианны было то же, что и с собаками: она видела в них то, чего не видели другие. Вряд ли Сэм забрал картину с собой. Скорее всего, пылится где-нибудь на чердаке.
– Вы думаете? Между прочим, я не нашла никакой лестницы, ничего подобного, что вело бы на чердак. Есть ли он тут вообще?
– Есть, есть, что же это за дом без чердака!
– Тогда поищу еще! Любопытно. – Я встаю из-за стола и складываю стопкой блюдца. – Хотите еще чаю?
– Нет, благодарю. Кстати, когда покупали дом, вы успели познакомиться с мистером Оушеном?
– Н-нет, всем занимались брокеры. А что?
– Жаль, жаль. Мне кажется, вы бы ему понравились, Скай, – кивает миссис Эпплгрин.
Я застываю на месте.
– Почему вы так решили?
– В вас есть нечто общее. Должно быть, доброта и одиночество.
В тот же вечер, вооружившись фонариком, я поднялась на чердак, куда, оказывается, вела лестница с торца дома. К замку в двери подошел самый маленький ключ в связке. Замок ожил сразу, а вот петли сильно заржавели, и мне пришлось минут десять дергать дверь. А потом она поддалась…
Я ожидала увидеть узкое темное пространство, пыльное и заставленное коробками, но моим глазам внезапно открылась сухая и чистая мансарда со светлым паркетом. Тут лежала в истрепанном чехле старая электрогитара, стоял ящик с новыми игрушками, судя по несорванными биркам, еще были несколько рулонов розовых обоев и детская кроватка в большой нераспечатанной коробке. Я окаменела, рассматривая вещи, купленные для ребенка, который так и не родился: они представляли собой материальное воплощение невыразимой тоски. Здесь, на чердаке было законсервировано прошлое – страшное, горькое, темное, – и я только что сорвала пломбу.
Я задержала дыхание, словно могла отравиться воздухом этого помещения. Оглядела стены в поисках картины, но ничего не нашла. Потом вытащила из ящика розового плюшевого зайца, провела пальцем по вышитой на нем надписи «Папина Принцесса». Значит ли это, что игрушки купил отец ребенка, или ничего не значит? Потом я подняла и взяла под мышку рулоны обоев (почему бы действительно не оклеить ими одну из комнат?) и спустилась с чердака. Ни ногой туда больше. Я и без того устала бродить по могилам.
И уже в кухне, при ярком свете галогенных ламп, я заметила, что вместе с обоями прихватила картонную тубу, внутри которой обнаружилось то, что искала: свернутый в трубочку холст. Грубое полотно, покрытое масляными красками. Я развернула картину и положила ее на пол, придавив уголки чашками. Отступила, разглядывая с высоты своего роста.
Боунса я узнала сразу – человеческое воплощение короля тьмы: бесовская улыбка, обрит наголо, глаза льдисто-серые, пристальные, преломляющие в своей глубине солнечный свет. А вот та, что рядом с ним… Неужели это она? Боунс прижимает к себе молодую хорошенькую девушку с фиолетово-черным тюльпаном в руке и с золотой пентаграммой на шее. Белое платье на тонких бретельках едва прикрывает маленькую грудь. Ключицы подведены нежно-розовым. Не знаю, сколько косметических операций Лилит перенесла потом, но они изменили ее до неузнаваемости. У девушки на картине и той женщины, которую я знала, одинаковыми были только глаза и овал лица, все остальное стерло и нарисовало заново полчище хирургов.
Художник был безусловно талантлив: ему удалось изобразить не только Лилит и Боунс, но и их одержимость друг другом. Здесь была нарисована любовь. Настоящая ЛЮБОВЬ. Что бы я отдала за то, чтобы он смотрел на меня так же? Да почти все…
Я решила, что не выброшу картину. Она была достойна уважения, зависти, ревности. Она была отражением завораживающе красивых чувств, которым не страшна вечность.
На следующий день я съездила в город и заказала для нее дорогую раму. Немного доплатила, и картину обрамили для меня в тот же день. Вечером ее привез мне мальчишка-посыльный, я сорвала с нее упаковочную бумагу и сразу же повесила на стену. В гостиной над тем диваном, где когда-то делала Боунсу «эротический массаж».
«Ты чертова мазохистка, Полански. Чертова мазохистка!»
Вовсе нет. Мне просто нужно переболеть этим. Я должна смотреть на них до тех пор, пока не перестану что-либо чувствовать. Пока соответствующий болевой рецептор не потеряет чувствительность от слишком частой стимуляции. Я буду смотреть на них утром и вечером, буду в компании этой парочки завтракать и пить вино перед сном, пока однажды меня не переломает. Пока не приму все это как должное, как неизбежное, как предписанное свыше: Боунс и Лилит должны быть вместе. А я – пыль, которую ветер несет мимо этого храма.
В конце октября позвонил Терри и сказал, что хочет приехать. Долго допытывался, как у меня самочувствие и настроение. Наверное, пытался представить, с кем доведется проводить уик-энд – зареванной депрессивной мученицей или уже оклемавшейся от удара амазонкой.
Амазонкой я никогда не была, а мученицей быть устала, о чем ему прямо и сказала.
– На секс, наркотики и рок-н-ролл не рассчитывай, но скучать я тебе тоже не позволю. Здесь есть пингвины! Представил? Натуральные такие афропингвины. Целая колония! Тут, между прочим, до Антарктики рукой подать, вот оттуда они сюда и попали пару миллионов лет назад! И здесь уйма достопримечательностей! И солнце во все небо – просто рай для отсыревших, зарастающих плесенью ирландцев. Вернешься загорелый, вся твоя лечебница обзавидуется. Ну и… мне будет очень приятно твое общество, Терри.
– Надеюсь, – слегка нервно сказал он.
– Что с тобой? Боишься? Тут уровень преступности всего-то в двадцать пять раз выше, чем в Ирландии.
– Во сколько?!
– В двадцать пять раз. И это еще хорошо! Вот в Гондурасе…
Терри засмеялся, но с ним точно было что-то не так.
В день его приезда я неважно себя чувствовала. То ли переохладилась, искупавшись в океане, то ли снова подхватила вирус, то ли меня доконал-таки надменный взгляд юной Лилит с картины. Кусок не лез в горло, все валилось из рук. Ночью я почти не спала, а потом все утро боролась с сонливостью.