рону болот. Тебе это что-то говорит?
— Понял! — утвердительно кивнул Грязнов.
— Вы, может быть, хоть на свадьбе прекратите вести служебные разговоры?! — возмутился Меркулов. — Люди радуются, о счастье говорят, а вы о трупах! Кстати, мне адвокат Станкевича уже звонил, Григорий Горелик, я тебе, Саша, не завидую. Он тебе всю печень проест.
— Она у меня несъедобная, — отозвался Турецкий.
Свадьба еще была в разгаре, когда Ирина Генриховна запросилась домой. Хотел уходить и Турецкий, но Денис с Маринкой стали просить его остаться.
— Леха Гаврилов Ирину Генриховну отвезет, он совсем не пил, потому что ему ночью надо кого-то из родственников встречать в аэропорту, — нашелся новоиспеченный муж и тут же выудил из-за стола Гаврилова.
— Только ты не пей! — попросила Турецкого Ирина Генриховна.
— Ты же видишь, я совсем не пью! — успокоил ее Александр Борисович.
— Это меня и тревожит, — сказала она.
Проводив жену, следователь вернулся за стол.
— Ну что, Борисыч? — Славка с тоской посмотрел на него.
— А, наливай! — махнул рукой Турецкий.
Они славно набрались с Грязновым, Костя к тому времени уехал, и Славка потащил друга в свою холостяцкую берлогу, мотивируя тем, что скоро они расстаются, Сашка бросает его одного на произвол судьбы, поэтому надо надраться до чертиков.
Только они по-шустрому сварганили стол, благо Денис нагрузил их и выпивкой, и закусками, которых оставалось в изобилии, как раздался звонок. Звонил Костя.
— Саша, ЧП, — услышав голос Турецкого, заговорил Меркулов. — Кузнецов, или как его, Кузьма, сбежал из Бутырки. Невероятно, но факт. Там церковь организовала какой-то день примирения, и он умудрился затащить монаха к себе в камеру, переоделся в его одежду и дал деру, воспользовавшись суматохой. А без него, сам понимаешь, все моментально рассыплется. Славка-то как?
— Нормально, — взглянув на заснувшего полковника, вздохнул Турецкий. У него от этого известия улетучился весь хмель.
— Я уже поднял всех на ноги, милиция сейчас перекрывает аэропорты, вокзалы, автостанции, на дорогах расставляют посты, важно, чтоб он не ушел. Извини, что помешал вашей вечеринке. Если что, ты мне звони в любое время.
— Во сколько это случилось?
— Между четырьмя и пятью вечера. Точнее, около шестнадцати тридцати.
Турецкий посмотрел на часы: 21.45.
— Тут еще субботний день. Пока спохватились, пока раскачались, нас никого не могли найти, он, конечно, и мог уйти за пределы области, а может быть, и дальше. Но тут есть один резон: ни паспорта, ни других документов у него нет, как денег и одежды, а в рясе да без гроша за пазухой далеко не ускачешь, поэтому, мне думается, он вряд ли помчался, как заяц, без оглядки. Не тот субъект. Он матерый и опытный волк, ты сам мне говорил. Значит, день-полтора ему необходимы на экипировку и добычу денег и продовольствия. Вот из этого и будем исходить.
— Хорошо! Я понял, начинаю действовать!
Александр Борисович бросил трубку. Тут же позвонили из МУРа. Турецкий сказал, что все знает, и попросил прислать машину.
После чего он потащил Грязнова в туалет. Влил в него стакан крутой марганцовки и поставил под контрастный душ. Когда Славка немного пришел в себя, Турецкий рассказал о происшедшем. К прибытию машины начальник МУРа смотрел на водителя трезво и осмысленно.
— Может быть, Дениса поднимем? — заикнулся по дороге Вячеслав Иванович.
— Не надо! — отрезал Турецкий. — У них же брачная ночь.
— Она у них два года длится, — заметил Грязнов.
— Счастливый, — промычал Александр Борисович.
Он почти не вслушивался в пьяную болтовню полковника милиции, который был послабее Турецкого в отношении выпивки, хоть постоянно хорохорился, стараясь пить наравне, сейчас старшего следователя занимала только одна страсть: он старался вжиться в шкуру этого поджарого, тертого калача, исполнителя всех преступных замыслов Станкевича, человека, без которого уличить в преступлениях самого Хозяина будет очень трудно. Костя тут прав на сто процентов. А как себя поведет Кузьма? Он один, а ментов много… Достать деньги и одежду. Это первое. Денег надо не меньше двух-трех тысяч баксов, чтобы купить паспорт и билет, но долго оставаться в Москве ему нельзя. Аэропорты исключены. На машине ненадежно. Поезд. И желательно куда-нибудь побыстрее за кордон.
— Тебе по ориентировке на Нортона и Гжижу еще приходили сведения? — спросил Турецкий Грязнова.
— Да что-то было…
Они подъехали на Петровку.
— Не уезжайте никуда, вы можете понадобиться, — попросил Александр Борисович шофера.
— Хорошо.
Они поднялись на этаж к Грязнову.
— Достань сведения по Нортону и Гжиже, — потребовал Турецкий. — И пусть кофе сварят покруче.
«У кого он может взять деньги? Если где-то был тайник, то вычислять его бессмысленно».
— Узнай, послали людей на дачу Станкевича?
Из богатых друзей есть только Санин. Вице-премьер. Следователь нашел его домашний телефон. 22.30. Позвонил. Санин был дома.
— Виталий Александрович, вас беспокоит старший следователь по особо важным делам Прокуратуры Российской Федерации Турецкий Александр Борисович, добрый вечер…
— Добрый вечер. — Голос у Санина дрогнул, и у Турецкого замерло сердце от предчувствия.
— Я должен к вам подъехать и задать вам несколько вопросов.
— Но уже поздно. Нельзя это перенести на понедельник…
— Нельзя. И потом, вы хотите, чтоб я вас вызвал повесткой в следственную часть?!
Почему-то вызова по повестке боялись все, даже вице-премьер.
— Это займет десять минут, — смягчил тон Александр Борисович.
И Санин согласился. Через пятнадцать минут следователь был у вице-премьера. Он провел гостя в кабинет.
— К вам звонил или заезжал Кузнецов Виктор Николаевич, охранник Станкевича? — сразу же задал вопрос Турецкий.
— Мы с ним всегда были на ножах. То есть не симпатизировали друг другу. — Услышав вопрос, Виталик вспыхнул, точно его в чем-то уличили.
— Я спрашиваю: звонил или заезжал он к вам?
— Нет, не звонил, не заезжал.
— Вы в этом уверены?
— А что? — Санин порозовел, боясь выдавить из себя неосторожное слово.
— Я просто хочу, чтоб вы повторили свой ответ.
— Зачем?
— Так нужно.
— Я ничего не хочу повторять! Я — вице-премьер правительства! А вы без всякого на то основания устраиваете мне в моем же доме гнусный допрос! Я этого так не оставлю! — истерично стал выкрикивать Санин.
Александр Борисович поднялся.
— Успокойтесь, Виталий Александрович, — мягко сказал он. — Во-первых, я приехал с вашего согласия. Во-вторых, Кузнецов опасный государственный преступник и обвиняется в убийстве вашего предшественника, тоже вице-премьера, Шелиша Олега Дмитриевича, а сегодня он сбежал из СИЗО Бутырки и может совершить еще немало преступлений, так что я приехал к вам для вашей же пользы.
— Но вы смеете подозревать меня в чем-то в связи с ним?!
— Я вас не подозреваю. Я задал вам конкретный вопрос, потому что вы были знакомы. Вы же не будете отрицать этого знакомства?
— Я уже объяснил: мы ненавидели друг друга!
— Но сегодня он звонил или заезжал к вам?
— Нет, нет! Вы довольны?
— Спасибо.
Турецкий быстро заполнил протокол допроса и дал его подписать Санину.
— Разве это был допрос?! — возмутился Санин. — Мы договаривались о беседе, и ничего подписывать я не буду!
— Хорошо. — Следователь сунул протокол в карман, подошел к двери. Санин вытащил из ящика стола какие-то таблетки, стал жевать, демонстрируя свое ужасное состояние.
— Мы его все равно поймаем, Виталий Александрович, — улыбнувшись, проговорил Александр Борисович. — И если вы сейчас ввели следствие в заблуждение, то… — Турецкий усмехнулся, развел руками, и за этим жестом можно было предположить все, что угодно, даже арест, и Санин заволновался. Он даже поднялся с кресла.
— До свидания! — «Важняк» решительно распахнул дверь.
— Подождите! — остановил его Санин. — Вернитесь…
Виталик рухнул в кресло. Александр Борисович вернулся.
— Он заехал, я его не звал, — промямлил вице-премьер. — Мы действительно с ним всегда были на ножах…
— Чего он хотел? — перебил Турецкий.
— Денег. Он мне угрожал, прошу это отметить, он взял их с помощью угроз, давления…
— Сколько?
Санин замялся.
— Отвечайте честно!
— Две тысячи долларов. И миллион рублями.
— Что еще?
— Одежду. Он явился в этой рясе…
— Где она?
— Сейчас. Он потребовал ее немедленно сжечь, но я не сжег, я как раз хотел звонить вам, но подумал: сегодня суббота и никто не работает, а в понедельник…
— Принесите!
Вице-премьер сбегал, принес завернутую в газету рясу и черные ботинки.
— Когда пришел и когда ушел?
— Появился в половине шестого — в семь, а ушел полчаса назад. Я закрыл за ним дверь, и вы позвонили.
Турецкий взглянул на часы: 23.01. Если б Санин сказал ему об этом по телефону сразу же, они могли оцепить район и взяли бы Кузьму.
— Что он взял из одежды?
Санин продиктовал размеры, цвет костюма, рубашки и даже носков. Турецкий записывал.
— Что еще? Машину, документы?
— Нет! Только одежду. Еще он принял душ, побрился, сбрил свои усики, поел. И все. Пригрозил…
— Оружие взял? Нож, пистолет?
— Нет-нет, у меня нет дома оружия. Он ничего не взял… Еще очки. Хамелеоны. От солнца. И почему-то трубку. Мне привезли из Голландии. Взял трубку. Да, и трость-зонтик. Черный. Все.
— Вспомните еще раз. Это все? — наскоро записав слова Санина в протокол и протянув вице-премьеру лист для подписи, спросил следователь.
Санин внимательно, шевеля губами, перечитал показания и на этот раз расписался.
Через час фотопортрет Кузьмы без усов и в том костюме, о котором рассказал Санин, был готов и разослан повсюду.
Грязнов принес сообщение пограничников: они опознали пересекавших российскую границу Нортона и Гжижу, следовавших на фирменном поезде «Летува» до Вильнюса. Сообщался номер вагона, число и даже час пересечения. Но тогда ориентировки на них еще не было, и пограничники их пропустили.