— О Господи, так, так. — И, просительно: — Женись на мне.
— Зачем?
— Я тебя люблю, тебе каждый день будет так же хорошо, как сейчас, у нас будут дети, дом, ты хочешь детей?
— Нет, я хочу уехать.
— Куда? Тебе со мной плохо? Куда? Зачем? Не кончай еще. Нет…
— Здесь я задыхаюсь. Песок засыпает глаза, забивается в глотку, мне необходимо уехать.
— Возьми меня с собой.
— Зачем?
— Я буду тебя защищать. Ну давай же, давай.
Закрывает глаза, на лице наслаждение, а из-под век текут слезы. А Ежи, размеренно колышась, заглядывает в польско-английский словарь и повторяет слова.
И еще: вечерняя Лодзь. Зима. Заснеженная пустая площадь заканчивается деревянным забором. Штакетник похож на вереницу черточек, которыми заключенные отмечают на стене камеры, сколько отсидели. На фоне забора по снегу бредет сгорбленный старик в черном пальто. Щелчок вспышки и стоп-кадр; через мгновенье повторяется то же самое. Это Ежи: он фотографирует, в промежутках дыханием согревая замерзшие пальцы. Не замечает, что за спиной у него остановился милиционер.
— Что вы тут делаете?
— Фотографирую.
— Документики.
Милиционер долго изучает удостоверение личности. Достает из планшета блокнот, записывает данные.
— А в чем дело? — спрашивает Ежи; его пробирает дрожь — отчасти от холода, отчасти от страха.
— Что фотографируете?
— Вот это, — показывает на пустую площадь.
— Там ничего нет…
— Проходил старик.
Милиционер озирается.
— Не вижу.
— Уже ушел.
— Хотите меня убедить, что в такую погоду пришли специально, чтобы снять старичка?
— Ну да.
— Вы с ним знакомы?
— С кем?
— С дедом.
— Нет.
— Дураком меня считаете?
— Упаси бог.
— Здесь нельзя фотографировать. Площадь могут использовать для приземления западногерманские реваншисты.
— Вам что-то известно? Их в Лодзи будут сбрасывать?
— Не говорите глупости, должен же кто-то за вами присматривать, вы знаете, кто покровитель милиции?
— Генерал Мочар[34]…
— Нет. Если скажете, отпущу.
— Может, Ева?
— Какая Ева?
— Из рая. Первая схватила палку.
— Ты мне нравишься, — смеется милиционер. — Катись домой. К твоему сведению, наш покровитель — архангел Михаил, тот самый, который с огненным мечом охранял рай.
— А от кого охранял?
— От таких проходимцев, как ты. Еще раз увижу в городе, посажу.
Romanian pastry shop
Джоди шла вверх по Мэдисон-авеню в сторону Колумбийского университета и румынской кондитерской. Она чувствовала, как туфли собирают всю воду с тротуара. Было уже совсем светло, но ночной туман еще цеплялся за редкие деревья, на которых примостились черные комочки промерзших птиц. Несколько дней шел дождь, тяжелый, мерзкий, город съежился и приник к земле.
Какая-то чернокожая женщина протирала тряпкой витрину пустого бара. Джоди миновала пуэрториканское похоронное бюро, кремация — тысяча долларов, если с viewing (это когда приукрашенное тело предварительно выставляют в маленьком зале) — две тысячи девяносто девять долларов. Джоди подумала, что это очень дешево. Двадцатью улицами ниже это бы стоило уже тысяч шесть. Джоди промокла, ее била дрожь, на эту встречу она шла неохотно, вернее, с отвращением, но ничего не поделаешь, надо.
Уже пару дней она знала, что Майкл вернулся, он звонил, несколько раз оставлял сообщение на автоответчике, понятно было, что разговор пойдет о Джези. Вот уж чего ей меньше всего хотелось. Она чувствовала себя пустой, выпотрошенной, грубо обманутой; не было ни малейшего желания думать, правильно она сделала или неправильно. Сделала, и все. Для каждого поступка она всегда старалась найти обоснование. Покидая одно место, шла в другое. А сейчас идти было некуда, она нехотя просыпалась, нетерпеливо ждала вечера, когда можно принять снотворное, ну и этот Дэниел, пылкий, всегда возбужденный, рядом с ней в постели. Она спала, повернувшись к нему спиной, но он каждое утро входил в нее сзади, а она упиралась руками в стену и думала, неужели так будет уже всегда.
Так или иначе, она договорилась с Майклом встретиться в этой румынской кафешке рядом с Колумбийским университетом. Раньше они всегда там встречались — сначала вдвоем, потом, когда к ним присоединился Джези, втроем.
У нее был свой столик в укромном уголке; пришла она немного раньше времени. Ветер и дождь рвали зонтик, а дверь была заперта. Она постучалась, и из-за занавески выглянула Джета, похожая на маленького тролля широкоплечая официантка из Бухареста, ткнула пальцем в табличку «closed», но впустила Джоди, снова повернула в замке ключ и приложила палец к губам — только тогда Джоди услышала плач.
Обе официантки и вся семья хозяина сгрудились перед телевизором. На экране дымя догорали остатки разбившегося самолета, вокруг сновали санитары с пластиковыми мешками, сверкали сигнальные огни «скорой помощи» и пожарных машин. Это было где-то далеко, по-видимому, в Азии, но, как и в Нью-Йорке, там шел дождь. Господи, подумала Джоди, еще и это…
А с экрана красивый черноволосый журналист говорил то, что говорят всегда: причина катастрофы «боинга» пока неизвестна, ищут черные ящики, террористический акт, по всей вероятности, исключается. Скорее всего, причина — плохие атмосферные условия или ошибка пилотов, погибли сто шестьдесят пассажиров и весь экипаж. А потом журналист стал расспрашивать свидетелей.
Джоди подошла поближе. Заплаканный владелец кондитерской Марчан, у которого были неполадки с простатой, а жена считала, что он ей изменяет, обернулся и сказал дрожащим голосом:
— Послушай, Джоди, ты только послушай, разве, уезжая двадцать лет назад из Бухареста без ничего, без гроша за душой, с одной только верой в свои силы и демократию, я мог предположить, что Бог обо мне не забудет? Что я увижу своего сына Траяна, как он лично ведет репортаж для Си-эн-эн? И моему мальчику так повезет, что в нужный день он окажется в нужном месте? Ну скажи, мог? И это его первое самостоятельное выступление.
Картинка на экране поменялась, зазвонил телефон, и Марчан сказал:
— Да, конечно, видел, спасибо, согласен, лучше некуда. Да, очень горжусь. — И обнял плачущую от счастья жену.
Через минуту снова зазвонил телефон. Потом звонил уже не переставая. Джета перевернула на другую сторону табличку «closed». Джоди села за свой столик, по-собачьи отряхнувшись от дождя, выпила двойной эспрессо, съела пару горячих круассанов с шоколадом. А Марчан, теперь уже сияющий, шепнул ей, что сегодня все за счет заведения.
Через несколько минут кондитерская начала заполняться. Студенты, преподаватели, тетради с лекциями, книги, запах кофе, табачный дым, молодость вперемешку со старостью. Джези утверждал, что в этом месте царит разнузданный эротизм, что бородатые профессора из Колумбийского университета, обсуждая со студентками их работы о Гуссерле и Лакане, истекают похотливой слюной, а юбки у девушек будто ненароком задираются до пупа. Передачу с места катастрофы прервали, чтобы сообщить, что в Англии зарегистрирована рекордно низкая температура, минус 27,2 градуса Цельсия, в Польше сохраняется военное положение, а Испания стала шестнадцатым членом НАТО.
Майкл пришел пунктуально, в каком-то плащике, слишком тонком для такой погоды, и кедах, троекратно, как это якобы принято в Польше, поцеловал Джоди, сказал, что она прекрасно выглядит и, кажется, похудела, но ей это идет. Она спросила, как он провел время, и услышала, что он скучал, что много повидал, но будто и не видел, потому что ее не было рядом. И подумала, что этот мальчик не заслужил всех тех унижений, которые на него обрушились. Не заслужил ни того, как она с ним поступила, ни того, как поступил с ним Джези, но сказать ей нечего — ни о том, что случилось, она не может ему рассказать, ни об этой ее пустоте.
Она только спросила, разговаривал ли Майкл с ним. Майкл покачал головой: нет, он хотел побыстрее увидеться с ней. Потом стал рассказывать, в основном о Польше и о том, что возвращался через Париж.
Внезапно прервался и взял ее за руку.
— А теперь, Джоди, я тебе кое-что скажу, послушай. Маленький ограниченный человечек, провинциал случайно попадает в общество высших представителей власти и капитала, его принимают за важную персону, он произносит несколько идиотских фраз, которые воспринимаются как откровение, дебильный истеблишмент признает его гением, он делает головокружительную карьеру, и в конце концов политики умоляют его спасти страну, занять пост премьера и возглавить правительство.
— Это лучшая книга Джези. — Она высвободила вспотевшую руку. — Ну и что?
— А вот что: это не его книга. Я рассказал тебе содержание польского бестселлера тридцатых годов. Называется «Карьера Никодима Дызмы»[35]. Совпадения налицо. Джези утверждает, что никогда этого не читал, но знаешь ли ты, что его второе имя — Никодим? В Польше я встречался с несколькими его близкими друзьями, и все они говорили, что это была его любимая книга. Джези только поменял фамилии, страну, кое-какие детали, и получился «Садовник», сначала повесть, потом фильм. Ты что-нибудь об этом знала?
— Нет. И все равно не верю. Сходство — это всего лишь сходство. Весь мир — одна гигантская библиотека.
— Джези нагло украл сюжет, только изменил реалии.
— А ты эту польскую книжку читал? Она переведена?
— Пока один человек мне ее пересказал.
— А ты сперва прочитай. Знаешь, сколько людей ненавидят Джези? А сколько ему завидуют? Забудь об этом.
— Джоди, любимая. Ты ничего не понимаешь. Джези — мошенник. Этот мой польский знакомый делает для меня rough translation[36]. Джези думал, его ложь не откроется, потому что существует железный занавес.
— Ты его ненавидишь?
— Он нас обманул. Нас с тобой и еще очень многих.