Гори — страница 16 из 53

– Я им не говорила, – брякнула она и совсем смешалась под скептическим взглядом, которым наградил ее шериф.

– Это правда, – подтвердил он. – Сказал помощник шерифа лично. Как и то, что ты вел себя непокорно.

– Поскольку я не его подчиненный, чтобы вести себя покорно, как это могло быть по-другому?

– А ну его! – прорычал внезапно Сарин отец. – Говори, ты убил помощника шерифа?

– Мистер Дьюхерст! – предостерегающе рявкнул Лопес.

– Нет, не я, – почти небрежно ответил дракон. – А кто утверждает, что это так?

– Никто не утверждает, мистер… – шериф специально оставил многоточие, чтобы дракон представился, но тот то ли не понял намека, то ли притворился, что не понимает.

Шериф был человек незлой. Он привез Сару домой, да и про дракона расспрашивал довольно-таки уважительно: было ли такое, чтобы дракон когда-нибудь покидал ферму? Знает ли она, где в точности он находился в ночь предположительного исчезновения помощника шерифа Келби? Сара не сообщила никакой информации, способной кого бы то ни было обличить. Если шериф и счел ее ответы уклончивыми, он никак этого не показал… только помянул мимоходом, что немного знавал ее маму в свое время.

– Очень умная леди. Было очень печально узнать, что она скончалась.

– Мне тоже, – вот и все, что Сара сумела ответить на это.

– Мы нашли отпечаток драконьей лапы, – сказал тем временем шериф. – Ну, пол-отпечатка на самом деле. На мягкой земле в переулке, недалеко от того места, где стоял автомобиль помощника шерифа. Насколько мне известно, в этом округе в данный момент больше никаких драконов не работает, и поскольку лапа слишком мала для красного…

– Любопытный термин – «мала», – сказал задумчиво Казимир, немного раскрывая крылья. – Будет вполне корректно сказать, что я мельче размером, чем мои красные братья. – Он выступил вперед, как тогда, на заправке: огромный, ужасный. – Но некорректно – что я мал.

Шерифа Лопеса это не обескуражило.

– Я не хотел вас оскорбить, – сказал он с улыбкой. – Я просто хочу убедиться, что этот отпечаток ваш, и услышать объяснения, как он там оказался.

– Я не могу ничего подтвердить, не увидав его сначала, но да, мне случалось проходить через город пешком в те часы, когда люди имеют обыкновение спать. Вы мало о нас знаете, но там, откуда я родом, мы славимся любознательностью.

– И откуда же ты родом?

– Ну, наконец-то к делу, – кивнул Казимир. – Вам бы хотелось услышать, что я русский, как будто человеческие нации имеют какой-то смысл для драконов. Вам нравится думать, что я шпион или даже убийца. Я ни тот ни другой, офицер. Вам известно почему?

– Просветите меня.

– Потому что я намного вас переживу, – просто сказал Казимир. – Если я заберу человеческую жизнь, моя собственная тоже закончится – к чему мне это, когда она настолько длиннее вашей? Я в выигрыше просто потому, что протяну дольше, чем любой из вас. И по той же самой причине, что мне за дело до судьбы ваших наций, если они не ограничивают свободы моей? Почему вы думаете, что значите для меня так много?

– Ты на нас работаешь, – сказал Гарет, и Сара явственно услышала в голосе злость. – Ты хочешь наше золото.

– Вы заботитесь о ваших свиньях, – парировал дракон. – Но вы хотите их мясо.

Сара аж сморщилась. Вот этого ему точно не стоило говорить.

– А вы хотите наше мясо, мистер дракон? – поинтересовался шериф.

Казимир наклонял эту свою невозможную голову на длинной шее, пока она не оказалась вровень с ними.

– Оно плохо для желудка, – сказал он. – Слишком хрящеватое.

– Вы убили помощника шерифа Келби? – резко спросил Лопес. – ВЫ шпион?

– Нет, – сказал Казимир.

– «Нет» на который из вопросов?

Казимир ограничился улыбкой.

Примерно на этом все и кончилось. У шерифа не было никаких реальных улик или, если уж на то пошло, никакой реальной веры в то, что дракон может быть как-то связан со смертью помощника Келби.

– Возможно, не все смотрят на дело так, – сказал Казимиру шериф. – На вашем месте я бы вел себя осторожно.

– Я всегда веду себя осторожно, когда рядом люди, – сказал дракон. – Вы – опасные звери.

Дальше Сара с отцом проводили шерифа к машине.

– Вы правда думаете, что это был коготь? – спросил Гарет.

– Вряд ли. Мы нашли в переулке человеческий зуб и следы драки. Помощник шерифа явно напоследок успел сказать не то и не тому.

Он отсалютовал им на прощанье и уехал. Они проводили его глазами.

И остались одни. Как всегда.

Как всегда были с тех самых пор, как ушла мама.

– Зуб, – сказал Гарет. – Подумать только.

– Па…

– Ты боишься мне что-то сказать, – Гарет смотрел, как полицейский автомобиль тает за пеленой повалившего снега, – и что бы это ни было… Я храбрее, чем ты думаешь.

Ждать ответа он не стал, просто развернулся и пошел в сторону дома. Сара молча проглотила сказанное, зная, что все заслужила… раздумывая, что же с этим делать.

Ответа так и не нашлось.

Она уже пошла было следом за отцом, когда сзади раздались шаги – пугающе тихие для такого огромного создания.

– Время открыть глаза, Сара Дьюхерст, – сказал Казимир – словно в самое ухо ей прошептал. – Дни утекают, как песок.

– Какие еще дни? – Она смотрела на дом за снегом; на дом, за дверью которого скрылся отец.

– Оставшиеся до встречи с твоим убийцей.

Вот тут она уже обернулась – глаза дикие, рот раскрыт.

– Он уже идет, – сказал дракон. – И он собирается тебя убить.

8

– Но что они все означают? – Нельсон вел пальцем вдоль татуировок на груди у Малкольма.

– Вот это очень приятно, – пробормотал тот, когда снова смог говорить: голос предательски прерывался.

– И почему они заканчиваются здесь? – палец, в отличие от татуировок, не остановился на линии пояса, а двинулся дальше, через ненабитую, светлую кожу и волосы.

– И вот это – тоже…

Граница. Они ждали, пока перевалит за полночь, чтобы на дороге больше не было никого. Чтобы добраться сюда, ушло почти три дня, даже на Нельсоновом грузовике. И не только потому, что метель усиливалась с каждым часом: Малкольм согласился переходить сильно дальше к востоку, в Монтане, где, по уверениям Нельсона, людей не будет совсем.

В первую ночь после кемпинга, лишившись палатки и не имея возможности развести костер (слишком большой риск), они остались в кабине грузовика и каждый час включали ненадолго мотор, чтобы хоть немного погреться.

– Нам нужно сесть поближе, – сказал Малкольм, – а не то замерзнем до смерти во сне.

– Уверен? – спросил Нельсон.

Эту его маленькую улыбочку Малкольм решительно не понял. Или сказал себе, что не понял, хотя на самом деле понял отлично и понимал всю дорогу – надеялся только, что голос его не выдаст, когда делал предложение.

Да что он такое вытворяет? Откуда только что взялось! И куда подевались все вопросы, когда Нельсон тесно прижался к нему сзади и принялся рассказывать про свою семью. Печальная повесть дышала прямо Малкольму в шею.

Родители застали его с кем-то там и очень круто этого кого-то не одобрили. Отец его избил, а мать сказала, чтобы домой больше не приходил. Вот Нельсон и ушел. И грузовик забрал, который честно купил у собственного деда на заработанные на ферме деньги.

– И куда ты теперь? – спросил Малкольм, ничего так не желая, как чтобы ему продолжали дышать в шею и дальше.

– Прямо сейчас – в Монтану, с тобой.

– А потом?

Нельсон не ответил.

Малкольм повернулся посмотреть почему, и тут-то оно все и случилось. Несмотря на царившую у Верящих свободу, Малкольма еще никогда никто не целовал – никто, до самого Нельсона. Застенчивый, вопросительный, но совершенно недвусмысленный, Нельсон на вкус оказался теплый и кисловатый, и немного табачный, и снова теплый. А потом прямо здесь, в стоявшем в кабине относительном тепле, он принялся Малкольма раздевать.

Такого в выданных ему инструкциях не значилось. Его предупреждали про хищников обоего пола, мужского и женского, которые могут потребовать этого в обмен на помощь – например, за то, чтобы подбросить вперед по трассе. И про тех, кто может попытаться получить это от него силой, – тоже. Он кивал, и понимал, и усваивал сказанные ему мудрые слова. Но вот это было какое-то совсем другое. Совсем.

Ему вообще-то полагалось садиться к кому-то в машину лишь в ситуации самой крайней необходимости, да и то выскакивать из нее как можно скорее. А он возьми да и согласись на еще один дневной перегон с Нельсоном – и причем радостно! А потом еще на один. И вот они снова мы: Малкольм ежится от холода, а Нельсон водит пальцем по его татуировкам.

– Они у тебя еще и на ногах, – сообщил Нельсон. – И сделаны не вчера, – палец ознакомительно путешествовал по внутренней стороне бедра. – Волосы на ногах успели отрасти обратно.

– Их начинают делать в совсем юном возрасте, – сказал Малкольм. – Это наше Писание.

– Типа как Библия.

– Вроде того. Но больше про твою преданность тому, во что веришь. Чем больше отдаешь себя вере, тем больше текста пишут на твоем теле.

– А ты понимаешь это еще маленьким?

– У Верящих возраст – не помеха. Некоторые наши крутейшие проповедники – дети.

«Как я», – подумал он (но не сказал). Он проповедовал с семи лет и очень этим славился. Вот потому-то его и выбрали для этой миссии. Мысль о миссии он решительно выкинул из головы.

Нельсон продолжал его разглядывать – между ног, вокруг бедер: кажется, больше из интереса, чем вожделения.

– Немного холодно валяться тут голышом, – заметил Малкольм, покрываясь мурашками с головы до ног.

– Только на секундочку. – Нельсон посмотрел, наконец, вверх. – Хочу увидеть. Ты не против?

Малкольм ответил улыбкой.

После поцелуя Нельсон стал совершенно другим человеком – мягче, моложе, словно скинул на время груз необходимости постоянно быть готовым к любой атаке. Интересно, удастся Малкольму когда-нибудь ощутить такое самому? Собственные его защиты были от другого – не от тех, кого он хотел целовать… или трогать вот так.