— Ну вот и дожились мы, воспода старики, до тюки — ни хлеба, ни муки.
— Да, дострадовались — податься некуда.
— Как некуда? Наказному атаману прошенье надо послать.
— Теперь наказных кету. Ить это у нас, дураков, ишо атаман держится.
— Добрые люди самого царя с престола спихнули — не побоялись, а мы перед станичным атаманом трусим.
— Силы в нас мало, воспода станишники. Вот задача.
— Хорошенько присмотреться — хватит.
— Это к кому же присматриваться? Как будто все налицо…
— Есть и такие, которых не видно,— многозначительно крякнув, сказал Кирька Караулов.
— Во как?! На кого намекашь, Киря?— заметно оживляясь, спросил Агафон Бой-баба.
— Знам, знам, на кого положиться,— все тем же многозначительным тоном произнес Кирька.
— Ну и што дальше?
— Только бы народ сколотить, а там будет видно, што делать,— уклончиво ответил Кирька.
— Да о каком народе речь-то — толку не дам,— не унимался Агафон Бой-баба.
— А дезертиры — это тебе не народ? Это тебе — не наши суюзники?!— сказал с ожесточением Кирька.
— Каки таки дезертиры?
— А те самые, што по хуторам да отрубам хоронятся…
— Это чалдоны-то?
— Хотя бы и так.
— Тоже мне, нашел суюзников!
— А кака така разница?
— А така, што нам, казакам, с мужиками не по пути.
— Да ить ты же не казак теперь, а такой же чалдон, как и все новоселы!— насмешливо воскликнул Оська Караулов.
— Нет, извиняйте, братцы. Я был казаком, казаком и остался,— запальчиво проговорил Агафон Бой-баба
— Не в этом дело, братцы. Казак ли, чалдон ли ты, а планида нам падат теперь одна — постоять за свою беднейшую нацию грудью,— прозвучал рассудительный голос Кирьки.
— Это каким же манером? — заинтересованно спросил вполголоса Агафон Бой-баба.
— Манер известный — свернуть голову станичному атаману, и квиты,— сказал Оська Караулов.
— Свернуть голову атаману — дело нехитрое. А потом што?
— А потом своего атамана поставим — и вся недолга. Сами собой будем руководствовать, а не в пуп ермаковцам глядеть. Понятно?— спросил притихших вокруг соколиицев Кирька.
— Рисковое дело,— сказал, вздохнув, Архип Кречетов.
Помолчали.
На другой день после похищения барымтачами конского косяка попечитель Корней Ватутин разыскал своего работника, узкоглазого и рябого Кузьму, на берегу курьи. Связанный по рукам и ногам волосяным арканом, парень лежал в густой осоке в полубессознательном состоянии. Он смотрел на хозяина своими тусклыми, словно подернутыми пеплом глазами, не отвечал на его вопросы, а только беспомощно жевал спекшимися от жажды искусанными губами. Взвалив пастуха на бричку, Корней Ватутин вернулся на полном карьере в станицу и взбулгачил народ.
— По коням, братцы!— кричал, стоя на своем крылечке, Корней Ватутин столпившимся вокруг него станичникам.— Ударим в нагон, воспода станишники, по горячему следу за барымтачами. Никуда они от нас не уйдут. Наши будут!
— А в какую сторону удариться, восподин попечитель? В степи не одна дорога!..— крикнул фон-барон Пикушкин.
— Известно в какую — в аулы.
— Аулов много.
— Аулов много — орда одна.
— Правильно. Правильно. В погоню!— ревели взбесновавшиеся ермаковцы.
А через полчаса около взвода всадников, вооруженных шашками, бородатых, возбужденно горланивших казаков, толпилось в беспорядке около станичного правления, и вахмистр Дробышев, гарцуя на своем маштачке, лихо размахивал обнаженным клинком, отдавая команду:
— Стройся, стройся в шеренгу, воспода станишники. Не на ярманку — в поход собрались.
Построившись по шести в ряд, всадники замерли по команде смирно, когда на крыльце станичного правления появился Муганцев в сопровождении пристава Касторова, бледного и распухшего от запоя, утратившего былую военную выправку старика.
Вахмистр Дробышев, привстав на стременах, отрапортовал атаману:
— Взвод добровольцев готов к экспедиции.
— С богом. Желаю успеха, братцы. Надеюсь, робеть не станете, старички,— сказал Муганцев, пристально вглядываясь в бородатые лица лихо сидевших в седлах престарелых казаков.
— Старый конь борозды не портит!— крикнул в ответ на напутствие атамана правофланговый фон-барон.
— Вот именно. Не казаки — гвардия!— сказал пристав Касторов, подмигнув картинно подбоченившемуся в седле вахмистру.
— Справа — по два. Взвод — за мной!— скомандовал Дробышев и, пришпорив своего маштачка, повел на рысях мгновенно перестроившуюся шеренгу всадников через площадь, за крепостные валы, в степь.
Как ни быстро продвигался казачий разъезд по степям, а узун-кулак — длинное ухо — опередило всадников. И во всех окрестных аулах к вечеру этого знойного и мглистого дня было уже известно об отряде вооруженных саблями казаков, ринувшихся на розыски конского косяка, похищенного в минувшую ночь барымтачами.
— Хабар бар ма?— спрашивал один степной путник другого.
— Хабар бар. Девятнадцать всадников мчатся степью на наши аулы и машут саблями.
Когда в ауле джатаков стало известно о приближении казачьего взвода, пастухи и подпаски, собравшись в юрте слепого Чиграя, возбужденно шумели.
— Пусть уходят все наши дети и женщины в камыши!— кричали одни.
— У нас есть ружья. Не пускать казаков в аул!— кричали другие.
— А при чем здесь мы? Пусть ответит за все сам Альтий!— кричали третьи.
— Альтия они об этом не спросят. Они спросят нас. И мы им должны ответить,— сказал Садвакас, гневно сверкнув своими темными, слегка раскосыми глазами.
— Что мы ответим им?— спросил Сеимбет.
— Проведите меня до холма Кзыл-Жар и поставьте лицом к девятнадцати русским всадникам. Я встречу их у холма, и я скажу им всю правду,— прозвучал спокойный, приглушенный голос слепого Чиграя.
— Какую же правду скажешь ты им, аксакал?— спросил Садвакас Чиграя.
— Я скажу им о том, кто похитил их лошадей и где скрываются сейчас эти кони.
— Воля твоя, аксакал, но русские не поверят тебе и плюнут в твое лицо, если ты назовешь им имя Альтия,— сказал Садвакас.
— Да, аксакал. Русские не поверят тебе, если ты назовешь им имя Альтия. Ты стар, и твое место в юрте. Встретить русских — дело джигитов. И мы встретим их,— прозвучал голос пастуха Сеимбета.
— Нет, нет, джигиты. Ведите меня на холм. Не оставляйте меня одного. В этот час я хочу быть вместе с моим народом. Я хочу быть с вами, мои джигиты,— повелительно и властно сказал слепой Чиграй, простирая вперед свои худые, тонкие руки.
И двое джигитов, взяв под руки старика, вывели его из юрты. Выйдя на волю, Чиграй настороженно прислушался к степной тишине, а затем тихо спросил:
— Ты здесь, Садвакас?
— Я. здесь, аксакал.
— Тебе нельзя ходить с нами. Русские могут узнать тебя, и тогда будет худо. Уходи в камыши, где прячутся наши женщины и дети,— сказал Чиграй, касаясь своими трепетными пальцами груди Садвакаса.
— Нет, нет, аксакал. Я не могу прятаться в камышах вместе с женщинами и детьми. Я останусь вместе с джигитами,— решительно заявил Садвакас.
И Чиграй, вдруг насторожившись, прислушавшись к чему-то, глухо проговорил:
— Я слышу, гудит земля от конских копыт. Они идут к нашему аулу.
Но джатаки, напрягая слух, не уловили ничего, кроме далекого и печального детского плача, который то возникал, то замирал в дремучих камышах займища. Между тем Чиграй вновь повторил:
— От конского топота стонет земля. Они идут. Ведите меня. Ведите.
И джигиты, окружив Чиграя, двинулись в сторону холма Кзыл-Жар. Поднявшись на холм, джатаки увидели зыбкое облако пыли над трактом, а через мгновенье — и кавалькаду всадников, стремительно мчавшихся в развернутом строю на аул с обнаженными саблями. Жаркое солнце, дробясь, искрилось в клинках. Земля гудела, как барабан, под дробными ударами тяжелых некованых конских копыт. Заметив столпившихся на холме кочевников, вахмистр Дробышев взмахом сабли подал казакам сигнал спешиться. И всадники, как сдутые ветром с седел, передав лошадей коноводам, тотчас же окружили джатаков. Вогнав свой клинок в ножны, вахмистр Дробышев, угрожающе размахивая плетью, подскочил к прямому и неподвижному Чиграю, заорав во всю глотку на него:
— Ты здесь за старшего? Отвечай кратко, где наши кони?
И Чиграй, протянув вперед руку, сказал:
— Не кричи, атаман. Я скажу тебе правду. Лошадей ваших надо искать в ауле Альтия.
— Врет он, кобель!— крикнул фон-барон Пикушкин.
— Я стар, и мне незачем говорить неправду. Не джатаки — джигиты Альтия угнали ваших коней, казаки,— вновь прозвучал твердый и четкий голос слепого Чиграя.
Но станичники закричали, перебивая один другого:
— Не верьте ему, собаке!
— Тоже мне, валит с больной головы на здоровую…
— У Альтия свои табуны — степи ломятся.
— Альтий своим косякам счету не знат.
— Да ить он первейший мой друг, мой тамыр. Рази мысленно это дело — клепать на такого киргиза?!— кричал, колотя себя в грудь, фон-барон Пикушкин.
— Што там на их смотреть, воспода станишники. Бей конокрадов!
— Пустите меня, я ему дам по харе!— брызгая слюной, задыхался от крика, прорываясь к неподвижно стоящему на холме слепому Чиграю, приемный сын фон-барона Терентий Пикушкин.
Вдруг где-то совсем рядом прогрохотал выстрел. Это укрывшийся в прибрежной осоке Садвакас, для того чтобы отвлечь внимание озверевших казаков от зажатых в кольцо беспомощных и перепуганных джатаков, решил дать выстрел из дробовика и достиг своей цели. Казаки, окружившие пастухов и уже готовые было ринуться на них с обнаженными саблями и плетьми, опешили.
— Братцы, ить это по нам лупят! — крикнул вахмистр Дробышев и ринулся со всех ног к лошадям, порученным коноводам. Следом за вахмистром бросились казаки.
— По коням! По коням!— скомандовал вахмистр Дробышев, ловко прыгая на своего маштачка.
Казаки, спешно разбирая поводья, быстро повскакивали на своих коней. А пастухи и подпаски, воспользовавшись поднявшейся среди казаков суматохой, бросились врассыпную к аулу.