– Как видишь, «кум», не могу расстаться с другом даже на десять минут. Прикипел.
– Прикипел, прикипел, – пробормотал взломщик недовольно и, распахнув дверь, вошел в магазин. Внутри было тепло, словно бы догорали в печке дровишки, либо в помещении кто-то находился.
Китаев осторожно вошел следом, огляделся. Полки были наполовину пусты. Может, они напрасно забрались в этот старый бедный сундук?
Вдруг Китаев засек, что внутри магазина, в темном пространстве что-то шевельнулось, большое темное пятно передвинулось с одного места на другое, и он выкрикнул предупреждающе:
– Брыль!
Но Брыль и сам уже заметил, что в помещении кто-то находится. Кто? Засада? А что если продавщица оставила в помещении кота? Мыши ведь проедают в ботинках дыры, портят ткань и мех на шапках, отгрызают зубцы на черепаховых расческах – тот самый случай, когда без кота и евойной супруги кошки никак не обойтись…
Нет, это были не кот и его супруга. В темноте звякнуло что-то металлическое, звук был похож на клацанье взводимого затвора. Китаев похолодел: неужели попались? Боже, пронеси беду!
На магаданского «кума» кто-то прыгнул. Брыль опередил противника, извернулся, уходя в сторону, нанес удар кулаком – целил в темноту, но не промахнулся, чуть не выбил себе руку, – прохрипел надсаженно:
– Уходим!
Китаев поспешно развернулся. Разворот был крутой, неустойчивый, и он едва устоял на ногах. В следующий миг он увидел перед собой плоское темное лицо человека с ощеренными, необычно яркими, почти светящимися зубами и, не раздумывая ни секунды, ударил по этим зубам. Ударил низом кулака, мякотью, ощутил, как у человека – вероятно, обычного ночного сторожа либо лесного бродяги, нанявшегося в магазин, чтобы подработать, – хрустнули разламываемые зубы – слабенькими были, поскольку бедняга не раз болел цингой, – затем нанес второй удар.
Китаев бил кулаком, словно молотом, – вспомнил, как на фронте, в разведке, отрабатывали самые различные боевые удары, из разных положений. Среди них был и этот. Человек замычал немо и как подкошенный рухнул ему под ноги. В следующее мгновение Китаев вывалился в сухую прохладу ночи, прокричал приглушенно «Брыль!» и, постаравшись пригнуться как можно ниже, нырнул в темноту.
Вслед ему ударил луч немецкого карманного фонаря – Китаев хорошо знал эти фонари по фронту – сильного, с лезвистым острым лучом. Потом, почти дуплетом прозвучали два выстрела. Заряды Китаева не задели, ушли в пространство.
Аня находилась на месте. Сидела, вжавшись в развесистый черный куст. Китаев вышел на нее точно – помогла привычка, выработанная в разведке.
– Что случилось? – испуганным, каким-то севшим голосом спросила она.
– Не знаю, Ань. Ничего не сумел понять – споткнулись на ровном месте. Налетели на засаду.
– А где «кум»?
– Мне он крикнул: «Уходим!» Поскольку я стоял сзади, то первым и рванул к двери. Кого-то огрел кулаком, потом ударил еще – в общем, вырвался на улицу.
– В кого стреляли?
– Не знаю. Может, в Брыля, может, в меня… В кого-то из нас.
– Что будем делать?
– Ждать Брыля. Тихо! По-моему, кто-то идет, – Китаев вытянулся в полный рост, прислушался, потом махнул рукой: – Отбой. Это ветер шелестит листвой. Думал, «кум» идет, а это не «кум».
Ветру действительно не нравилось что-то в ночи, он нервничал, сдирал с ветвей листья, швырял их вниз, на землю, заставлял стонать стволы деревьев, с треском ломал высохшие стебли чернобыльника.
Аня неожиданно всхлипнула, прижала к вискам пальцы. Китаев дернулся:
– Пойду назад, в магазин. Если «кума» задержали – попробую освободить.
– Нет, нет, нет! – испуганно завсхлипывала Аня.
Китаев остался.
Надо заметить, что и ему, и магаданскому «куму» не повезло – ровно день назад в магазин залезли зеки с пятьсот первой стройки, которые тоже шли на юг, – взяли водку, консервы, хлеб, прессованные брикеты горохового супа и несколько буханок хлеба. Все остальное не тронули, в том числе и одежду.
Лесхозовское начальство решило – налет может повториться, и отрядило четырех мужиков с ружьями – охранять народное добро.
Мужики, таежные жители, прятаться умели – замаскировались внутри и приказали запереть их на замок. Естественно, они слышали, как магаданский «кум» ковырялся с запором, хрюкал себе что-то под нос – наверное, ругался. А когда оказался в помещении, прикинули свои возможности и дружно попрыгали на него. Китаева они засекли, когда тот уже находился в магазине, внутри, иначе бы им никогда не удалось вырваться из капкана.
Китаев отбился и вовремя нырнул за дверь – успел уйти, несмотря на два выстрела, ударившие ему вслед.
А добровольные охранники, сидевшие в магазине, словно бы с цепи сорвались – били «кума» прочными сырыми дубинками, вырезанными специально, заранее. Брыль кряхтел, стонал под смачными сильными ударами, потом затих, потерял сознание и перестал шевелиться.
Брыля забили в этом магазине – не только стены и товар, выставленный на полках, даже стекла в окнах были забрызганы кровью…
Ни Китаев, ни Аня этого не знали.
Днем по позициям Хотиева прошлись самолеты – нанесли несколько бомбовых ударов. Поработали и пулеметы. После авиационной штурмовки от воинства Хотиева осталась треть. Стало понятно, как Божий день – такими силами Воркуту никогда не взять – не дано. Надо было отходить на юг, в леса, в места, где и спрятаться было можно, и народ, способный подкормить, укрыть от холода, наверняка имелся. Так считал Хотиев. Верить в то, что борьба проиграна, он не хотел… Не мог просто.
Аня Богданова и Китаев прождали магаданского «кума» до утра. Китаев даже выходил на окраину леса, окаймлявшего деревню, высматривал Брыля, но так и не высмотрел. Все, это был конец – «кума» уволокли, скорее всего, в местную сигуранцу.
На фронте Китаев сталкивался с румынской сигуранцей, а точнее, с воинским подразделением, которое было к ней приравнено. Чикаться не стали – перебили всех, забрали документы, горку золотых орденов, приготовленных для особо отличившихся вояк (а вояками они были плохими), и ушли назад, к своим.
Пойти по домам деревни в этот серый рассветный час с вопросом «А не видели ль вы такого-то?» было глупо, нелепо, смешно, страшно. Такой поход мог кончиться для Китаева только одним – гибелью.
Вернувшись к Ане, Китаев сказал:
– Это все, финиш. Магаданского «кума» мы никогда больше не увидим.
Аня ладонью стерла слезы с глаз.
– Что делать? Что? – всхлипывая тонко, будто девчонка, спросила она.
– Уходить отсюда надо. Иначе мы тут тоже останемся. У нас с тобою даже могил не будет, Аня…
– Уходить? Куда?
– Может быть, в Ленинград. У меня там мама осталась. Город большой – спрячемся.
– А если ее там нет?
Такая мысль в голову Китаеву не приходила. Мать еще не была старой. После того, что ленинградцы пережили в сорок первом, в сорок втором и частично – в сорок третьем годах, они не должны умирать, запаса прочности у людей должно хватить надолго. Мать жива, в этом Китаев был уверен твердо. Если бы с ней что-то произошло, он обязательно бы почувствовал это… Но скорбных мыслей не было, значит, мать жива.
Через двое суток они очутились в небольшом городке, похожем на районный центр, с громоздким старым собором, возведенным на центральной площади. Городок отмечал местный церковный праздник, в соборе шла служба. Аня огляделась – нет ли где военных, не засекла ни одного и решительно направилась к собору. Встала на паперти около дверей и протянула руку.
– Люди добрые, помогите, пожалуйста, – дрожащим тонким голоском выдавила она из себя.
Первым около нее остановился плечистый мужчина в рубчиковом костюме. От него пахло одеколоном, седая борода была тщательно расчесана. Поковырявшись во внутреннем кармане костюма, он достал бумажку орехового цвета – рубль, протянул Ане.
– Держи, дочка, – пробасил добродушно, – пусть и у тебя будет праздник.
Аня низко поклонилась мужчине, тот кивнул ответно и вошел в собор. Аня боялась не только военных. Боялась и сердитых старух, которых всегда можно увидеть около церквей, боялась собак, боялась милиционеров – ну словно бы никогда не была на зоне, не проходила лагерные университеты. Но оказывается, пройти университеты – этого мало.
Час с небольшим, который она провела на церковной паперти, принес деньги – и, как посчитал Китаев, деньги немалые: на них можно было купить недорогие женские баретки на подошве из микропористой резины.
Китаев изумленно покачал головой:
– Ну ты и добытчица!
Аня не выдержала, отбила лихое плясовое коленце, потом вскинула ладонь к виску:
– Стараемся, ваше превосходительство!
Китаев хотел сделать замечание насчет того, что «при пустой голове честь не отдают», но побоялся обидеть Аню и смолчал.
Погода была сухая и прохладная – стояла настоящая северная осень. Надо было спешить, приодеться к дождям, а следом и к морозам, и главное – отыскать место, где их не сумеют найти.
Вариантов было немного – много их и не могло быть – идти к матери Китаева либо к близким людям Ани: вся ее родня жила на юге, в Краснодарском крае. Если быть откровенным, Краснодарский край манил Китаева больше, чем что бы то ни было другое, даже больше Ленинграда: за годы пребывания в северных лагерях он наелся столько холода, что холод, кажется, спекся в нем в лед и выморозил внутри очень многое… Пожалуй, только сердце не сумел зацепить, не осилил просто, все остальное зацепил. Ну, может быть, еще душу не тронул, поскольку душа, как говорят, напрямую связана с сердцем.
Чтобы выкашлять из себя весь этот лед, надо было ехать в тепло, в края где растут пальмы и цветут каштаны. Впрочем, каштаны цветут и в Ленинграде – так называемые северные каштаны, из разряда конских.
У Китаева заныло сердце: если не заворачивать в Ленинград, он не увидит свою мать. А если все-таки завернуть? Внутри неожиданно шевельнулся опасный холодок. Китаев не выдержал, поежился: нехорошее это было шевеление. Надо все-таки уходить в теплые Анины края, хотя до них много дальше, чем до Ленинграда. Главное – там его никто не хватится. А пройдет еще немного времени – и он обязательно совершит бросок в Ленинград. Специально к маме. Китаев закусил зубами нижнюю губу: мама – это мама, у человека она одна, как ни выспренно это звучит. Если не видишь ее целые годы, внутри рождается стойкое ощущение вины перед ней, в груди возникают, но наружу не выходят слезы, остаются внутри, превращаются в странные мокрые хрипы, и вообще худо делается, когда долго не видишь ее. Настолько худо, плохо, что можно распрощаться с белым светом. Китаев, сопротивляясь мыслям, отрицательно помотал головой.