Здесь выбили зубы будущему Маршалу Советского Союза Рокоссовскому, пытаясь превратить его в обычную лагерную вошь, здесь умер, не вынеся голода и унижений, ближайший друг великого философа Бердяева профессор Красавин, похоронен он на кладбище П-11.
На одном из кладбищ здесь лежит литовский бригадный генерал, ставший потом генералом Красной Армии, Ионас Подишюс. Когда он скончался, то в лагерном лазарете дежурил врач-литовец Владас Шимкунас. Не хотелось ему отправлять в могилу безвестным своего земляка, тем более крупного военного. Он вскрыл у мертвого грудную клетку и вшил в тело опознавательную пластинку, а на руку нацепил железное кольцо из проволоки – все хоть какие-то знаки, метки останутся и по ним когда-нибудь, в будущем, генерала Подишюса смогут опознать родные.
В девяностые годы, когда Литва была уже самостоятельным государством, как, собственно, и Россия, дети Подишюса – уже стареющие, имевшие авторитет в обществе люди, решили перевезти останки отца на родину. Получили соответственное разрешение. Приехали в Абезь.
Они знали, что отец лежит в могиле Д-40. Мраморных плит с именами, крестов и пирамидок над последними пристанищами зеков, как известно, не ставили, в лучшем случае над могилой торчала железная рогулька с малопонятным значком, выбитым зубилом на ржавой железной пластине, и все. И хорошо, если рогулька уцелела, а еще лучше, если от нее не отпаялась пластина и на ней сохранилось число с буквенным обозначением Б-12, Г-45, Р-56 и так далее. А если это не сохранилось? В большинстве случаев так оно и было. В таких случаях надо полагаться на везение – на скудные записи, оставленные в лагерных журналах, на сведения дотошных краеведов да на архивные материалы, находящиеся вне зоны…
Впрочем, в случае с восставшими на пятьсот первой стройке на это рассчитывать не стоит – никакие амбарные книги это не отобразили, а те, что отобразили, давным-давно изъяты из обращения, на них поставлен штамп «Секретно», и хранятся они где-нибудь в архиве. А вот в каком именно, ни один человек не скажет. Да и как, в какой конкретно могиле можно найти останки близкого человека, если всех бросали в общую кучу, а сверху бульдозер, чтобы не ковыряться лопатами, не терять время, надвигал толстый пласт земли – тем дело и ограничивалось. И где на кладбище братских захоронений могила Д-40 или, скажем, Ж-21, мало кто может сказать. Все смято, перепутано, обезличено. Такие захоронения требуют общих памятников – ведь здесь лежат невинные люди, попавшие под 58-в, «политическую» статью.
Родственники Подишюса могилу Д-40 нашли, рогулька на ней не сгнила и пластина, слава Богу, не отвалилась, все было на месте; могилу аккуратно вскрыли и разочарованно переглянулись: останков генерала там не было, лежал какой-то ссохшийся, очень маленький, беззубый человечек, при нем – ни пластины, ни проволочного браслета. Стало ясно, что могила эта – не индивидуальная, а массовая, здесь похоронено много людей. Прошли чуть в сторону, наткнулись на второй скелет, но и это был не Подишюс.
Что делать? Копать дальше? Решили пройти еще немного, вскрыть могильное пространство. Следующая находка удивила родственников литовского генерала – они наткнулись на богатый гроб, непонятно как оказавшийся на убогом лагерном кладбище, на боках гроба сохранились даже остатки лака. В таком гробе мог, конечно же, лежать генерал. Родственники Подишюса обрадованно взбодрились, аккуратно поддели крышку. Лица их разочарованно погасли: в гробу лежала мумия в красной феске, турок какой-то, авторитет. Дальше копать не стали: грех было тревожить вечный сон замученных, лежавших тут людей. В том числе и сон генерала Подишюса.
На этом кладбище, среди зашифрованных могил лежал и один из мужей Анны Ахматовой – известный искусствовед, профессор Николай Николаевич Пунин. Умер он после кончины Сталина, когда уже начали разбираться с зеками, сидящими в лагерях по политическим статьям, до освобождения не дожил совсем немного. Номер его могилы – Х-11.
Кто здесь только не лежит! Среди «политиков» – цвет нашей страны, лучшие умы, с которыми мало кто мог соперничать…
К сожалению, руки знатоков и краеведов пока не доходят до лагерных покойников, но уверен – дойдут. Наступит ведь пора исследовать свое недалекое прошлое, поднять архивы, амбарные книги, журналы, которые вела охрана, и понять, кому из тех, кто лежит в могильных рядах, надо поклоняться, а кому нет.
Впрочем, один человек в Абези занимается этим, насколько я знаю, уже давно. Это Виктор Ложкин. Работает Виктор Васильевич Ложкин в этом умирающем поселке кочегаром. В центральной котельной. Сокращенно – в ЦК. Про себя он так и говорит:
– Я работаю в ЦК.
Приехал Ложкин в Абезь много лет назад, после окончания школы железнодорожных машинистов. Одно время работал по специальности, но потом железная дорога начала угасать, поезда стали ходить все реже и реже, и Ложкин, как говорят у моряков, был «списан на берег». Хотя моряки здесь совсем не причем. Ложкин не пропал, устроился на «начальственное» место заведующего клубом, а когда потребовалось освободить это кресло, стал художником-оформителем… Сейчас – сотрудник ЦК.
В конце восьмидесятых годов он начал собирать разную лагерную утварь, валявшуюся в ямах, в кучах мусора, в сараях, а то и просто в тундре, понимал, что каждая деталь, будь то алюминиевая кружка с выцарапанными на боку зековскими инициалами, старый лемех, который подвешивали на крюк, чтобы объявлять побудку – лупили по нему железным шкворнем так, что удары были слышны даже в Воркуте, – или старая, вытертая до кожи ушанка с дырявым верхом – все было Ложкину интересно, все было пропитано зековским духом, все что надо было сохранить для потомков – пусть люди и в грядущих временах знают, что тут было.
Через некоторое время Ложкин начал интересоваться печальными лагерными кладбищами, списками зеков, похороненных в безымянных могилах, стал писать письма, стучаться в разные высокие двери, но ответа ни от одной организации не получил – ни из инстанции, ни из кабинетов с резными дубовыми дверями. Словно бы в окрестностях Абези никогда не было лагерей. Четыре с половиной года Ложкин потратил на то, чтобы узнать первую фамилию из огромного списка захороненных.
Прошло некоторое время и Ложкин решил создать краеведческий музей на местном зековском материале – музей, ориентированный на недавнее прошлое Абези и ее окрестностей. Другого музея здесь просто не могло быть – не могло и не должно.
И вообще, в Абези зековской поры были и вещи, скажем прямо, интересные. Например, существовал большой лагерный театр. На его сцену могли одновременно выходить сто двадцать заключенных-актеров. Где еще такое было? Наверное, только в Магадане, – там существовал популярный зековский театр, но о размерах его сцены Ложкин ничего не слышал…
В общем, набрал «сотрудник ЦК» материала более чем достаточно, надо было открывать музеи. Но где, в каком помещении, на какие шиши? Ложкин решил, что никаких шишей не надо, обойдется тем, что он получает в «ЦК».
А вопрос с помещением решать надо было. Конечно, барак лагерный, даже если он уже очень старый, гнилой и ни на что не годный, ему никто не даст – прикроются чиновники тем, что всякий де барак – это жилой фонд, нужен народу для других целей и, гордо задрав котелки, пошлют на три буквы. Не дадут и другого помещения, это абсолютно точно, надо было рассчитывать на самого себя.
Хорошо, что хоть места свободного в Абези много было, поэтому Ложкин облюбовал себе кусок земли рядом с домом, вбил в мерзлоту металлические сваи и сколотил довольно просторный и светлый балок.
В балке он разместил основную часть экспозиции – фотографии, в том числе и редкие, одежду, предметы зековского быта, бумаги… Места для экспозиции не хватило. Надо было добывать дополнительные квадратные метры.
Походил Ложкин по тундре здешней, поокидывал опытным глазом окрестности и обнаружил далеко за пределами Абези шестидесятитонную цистерну, снятую с колес, с сорванной крышкой, никому не нужную. Гниет цистерна, скоро совсем сгниет. А что, если ее пристроить к нужному делу, а? Пристроить, конечно, можно, только как эту дуру притащить в поселок, она же весит больше тонны. На салазках, прикрутив бечевкой, чтобы не свалилась, не дотащишь.
Цистерна эта, как слышал Ложкин, когда-то принадлежала геологам, но потом они посчитали, что емкость превратилась в обычный хлам, пользы от нее уже никакой: сносилась вещь – бросили. Прямо в тундре. Наведывался Ложкин к цистерне и с линейкой, и с сантиметром, и с молотком, измерил ее всю, обстучал, проверяя, нет ли где гнили, сделал несколько чертежиков, прикидывая варианты использования, и пришел к выводу – цистерна подойдет. В ней можно будет устроить склад лагерных вещей либо филиал музея: цистерна была дурой действительно здоровой, хоть на велосипеде внутри катайся. Что было плохо – сильно пахло нефтью.
Ложкин наведался к ребятам-вездеходчикам – их гусеничные машины не боялись ни болот, ни тундровых провалов, ни грязи, – поставил им пару бутылок водки, что, как известно, во все времена считалось лучшим платежным средством и вообще конвертируемой валютой – покрепче всякого доллара, между прочим. Те выслушали Ложкина, забрали водку и сказали:
– Это не вопрос. Все сделаем!
В тундру отправились двумя вездеходами, подцепили цистерну тросами и приволокли в Абезь, прямо к дому Ложкина. Ложкин показал, где надо поставить цистерну, – так, чтобы она находилась неподалеку от музейного балка. Вездеходчики выполнили указание «заказчика», вскинули руки к козырькам и укатили пить честно заработанную водку.
Огромная цистерна оказалась спасением для Ложкина, поскольку все, что он находил, тащил домой и хранил дома до тех пор, пока не определял, куда деть экспонат – включить в экспозицию или отправить в запасник. Небольшая квартира его оказалась забитой под потолок – затоварился он, в общем.
Когда цистерна валялась в тундре, она была ничьей, но как только оказалась в поселке, на нее тут же положили глаз разные личности, считающие себя руководителями.