Он встал и побрел к гостинице. Над входом и впрямь горела лампочка. Дверь была не заперта.
— Синьор Дрюм.
Басовитый голос хозяина донесся откуда-то из темноты в ту самую минуту, когда Фредрик переступил порог. Он вздрогнул. Присмотревшись, увидел темный силуэт в углу. Тут же зажегся свет.
— Si, синьор, это я. — Он старался говорить весело; мрачный облик синьора Гаррофоли мог хоть кого испугать.
— У меня есть ключ для тебя. Ключ от наружной двери. Сейчас постояльцев мало, поэтому мы обычно ложимся рано. Можешь приходить и уходить, когда захочется. — Он протянул Фредрику ключ.
Православный епископ, сказал себе Фредрик. Или приор — настоятель монастыря. Облик Гаррофоли отлично сочетался с обстановкой.
— Grazie, синьор Гаррофоли. — Он взял ключ, положил в карман.
— Вообще же, — продолжал хозяин, — не очень желательно, чтобы ты уходя брал с собой также ключ от номера. Полагаю, он лежит у тебя в кармане? — спросил Гаррофоли извиняющимся тоном.
Фредрик виновато кивнул.
— Конечно, синьор. Кажется, утром я не очень соображал спросонок. — Ему не терпелось возможно скорее подняться к себе. — Непременно буду помнить.
Фредрик зашагал по коридору к каменной лестнице.
— Только еще одна вещь, синьор Дрюм. Просто, чтобы ты знал и не удивлялся. У меня сейчас кое-какие проблемы, так что ты не часто будешь видеть меня здесь, в вестибюле. Не сочти это знаком дурного воспитания. Меня знают в селении как человека вежливого и щепетильного. Держу эту гостиницу больше двадцати лет, и она пользуется доброй славой. Buona notte. — С этими словами он исчез за какой-то дверью.
Фредрик остановился. Потом покачал головой и поднялся в номер.
«Священник» озарял комнату уютным сиянием, и воздух был совсем не такой сырой, как утром. Бумаги Фредрика лежали в том же порядке, в каком он их оставил.
Он зажег керосиновую лампу и, подкручивая фитиль, увидел, что на стене появилась рамка с новой латинской цитатой. Короткой и выразительной: «Moritori te salutant».
Идущие на смерть тебя приветствуют.
4
Фредрик Дрюм резко поднялся на кровати. Часы показывали без четверти три. Он был уверен: ему не приснилось, его разбудил какой-то звук.
Он прислушался в темноте.
Вот опять! Протяжная жалобная песня, печальная мелодия, то громче, то тише, то режущая ухо фальшивыми нотами, то плавная и гармоничная. Кто-то поет в коридоре? Он повернул голову в одну, в другую сторону, но не смог определить, откуда этот звук.
Фредрик зажег керосиновую лампу, прикрутил фитиль так, что она светила совсем слабо. Надел рубашку, брюки. Что-то в этой гостинице разжигало его любопытство.
Порывшись в чемодане, он нащупал маленький фонарик. Подошел к двери, приложил ухо к замочной скважине. Звук шел откуда-то снаружи, может быть, из какого-то другого номера?
Он приоткрыл дверь. В коридоре царил кромешный мрак. Звук не усилился, но теперь Фредрик смог определить, что он исходит из номера в самом конце коридора. Не включая фонарик, он стал прокрадываться туда, прижимаясь к стене. Голос — женский, и порой казалось, что в нем звучит беспредельное душевное терзание.
«Зачем это мне?» — спросил себя Фредрик и остановился. В самом деле, разве нельзя женщине ночью в песне выражать свои горести и радости без помех со стороны постояльца, какого-то туриста? Но он уверен, что это именно песня? Фредрик снова побрел вперед.
Дойдя до двери, из-за которой доносился звук, он помешкал, наконец осторожно нажал на ручку. Дверь отворилась внутрь.
В лицо ему дохнуло холодной сыростью. Он ничего не увидел, в комнате не было света. И что странно: пение не зазвучало громче. Судя по всему, номер был пуст. Он подождал минуту, другую. Включил фонарик и посветил.
Нельзя сказать, чтобы увиденное удивило его. Комната выглядела почти так же, как его собственный номер. Ни души… Он посветил на стены — откуда-то должен идти звук? В глубине комнаты стоял большой, тяжелый кедровый гардероб. Может быть?..
Он подошел к гардеробу, открыл дверцу. Звук усилился. Однако сколько ни рассматривал Фредрик внутренность гардероба, ничего не увидел. Его не удивило бы, если бы там лежал работающий магнитофон, но в гардеробе было пусто, совершенно пусто. Он повел ладонью по стенке внутри, внезапно в руку ему впился здоровенный паук. Фредрик испуганно отпрянул, ощутил сильнейший удар по голове, из глаз посыпались искры, потом все почернело.
Придя в себя, он обнаружил, что лежит на полу. Было холодно, и он не сразу сообразил, где находится. Наконец вспомнил. Потрогал голову, нащупал справа огромную шишку. В комнате царила тишина. Ни звука. Густой мрак.
С трудом поднявшись на ноги, он ощутил дикую боль в виске. Поискал ощупью фонарик — нашел: он закатился под огромную кровать. Ну конечно, Фредрик ударился головой о перекладину балдахина над кроватью.
— Идиот! — прошипел он.
Добравшись через несколько минут до своей комнаты, он напился воды из стоящего на тумбочке стакана. Место укуса на руке жгло довольно сильно, но Фредрик не придал этому значения. Пение прекратилось.
Пение?
Он взялся за голову и застонал. Разделся и постоял перед комодом, глядя на дурацкую латинскую цитату. «Идущие на смерть тебя приветствуют». Слова гладиаторов, адресованные Цезарю на Форум Романум. Он взял лист бумаги и решительно написал большими буквами: «Plaudite, cives!» Аплодируйте, граждане! Прикрепил лист к стене ниже рамки. Последний знак милости Цезаря обреченным.
Приняв душ, он осмотрел в зеркало шишку на голове. Хороша. Залепил пластырем паучий укус.
Фредрик проснулся рано в отличном настроении. На часах не было еще и восьми. Ночные странные события казались нереальными. Зато вполне реальной была вчерашняя чудесная встреча с Женевьевой.
— Женевьева, — громко произнес он, продолжая рассматривать себя в зеркале.
Подмигнул сам себе. Кажется, в жизни Фредрика Дрюма предвидится перемена? Он робел, сторонился женщин. И то, что произошло вчера, оставило глубокий след в душе. Он все еще слышал запахи. Скоро снова увидит ее. «Бурбон»! — сказал он сам себе. Редкий случай самокритики.
Выйдя в коридор, он постоял несколько секунд перед дверью в комнату, куда заходил ночью. Не удержался — потрогал дверную ручку. Дверь была заперта.
До четырех часов, когда он встретится с Женевьевой, было ох как далеко. Он поймал себя на мысли, что все прочее — пустяки. Не лучше ли махнуть рукой на всю эту затею с «Кодексом Офанес», забыть про раскопки, про Донато д'Анджело и попросить Женевьеву поскорее собрать вещички, чтобы они вместе убрались отсюда, прежде чем он окажется замешанным в какие-то каверзные дела? У Фредрика Дрюма было острое обоняние, и он уже учуял знакомое амбре. Или он преувеличивает? Склонен во всем видеть подвох только потому, что кто-то зло подшутил над ним по пути в Офанес?
— Фредрик, — громко обратился он к себе, садясь на кровать. — На этот раз ты обуздаешь свою любопытство, станешь держаться подальше от всего, что тебя не касается. О'кей?
И сам ответил:
— О'кей.
Но думать тебе не запрещено? Конечно, нет. Думать можно сколько угодно. В этой комнате, в этой келье он может размышлять спокойно, без помех. Например, о взаимосвязях. О возможной связи между своим пребыванием на скальной полке и смертью двух подростков. Очень просто: в обоих случаях объекты, в большей или меньшей степени, имели касательство к сделанным здесь археологическим находкам. Можно думать о возможной связи между появляющимися на стене его номера загадочными латинскими изречениями и песней, которую он слышал ночью. Добавив к этому слова хозяина гостиницы о каких-то проблемах. Тут олицетворением связи могла быть Андреа, та худая женщина — экономка? любовница? — что бродит по дому с испуганным и мрачным видом.
Взаимосвязей может быть много. Но ему недостает нужных звеньев. Гадать бесполезно. Надо сосредоточиться, оттачивать смекалку.
Последующие два часа он оттачивал ее, оперируя Трифемо-Шампольонским винтом. Всякими хитроумными способами подбирал ключи к фрагменту № 233 XII в «Кодексе Офанес». Примерял тайнопись арабского мудреца аль Маль-ах-Квида, перемещался в Тибет и проверял пригодность огненного письма Четырнадцати Священных Монахов из Тилиндских книг. Расчленял корни в Тетраграмматоне шумеров, подыскивая новые подходы. Перебрал сорок важнейших криптосистем, развитых Трифемом, обратился к пиктограммам и орнаментальному письму древних ликийцев. И все напрасно. Четыре строки таинственных знаков не поддавались, он не видел ни малейшего просвета. Не видел даже намека на какой-то след.
Однако за этим занятием восприятие обострилось, глаза, проникая сквозь толстую каменную стену, видели замок на вершине холма, видели ворон, сидящих на веревке с сохнущим на ветру бельем. Больших, черных, хриплых ворон, которые взмыли в воздух, когда какая-то женщина принялась убирать белье.
Фредрик достал несколько толстых томов «Античной философии». Открыл — сперва наугад, потом все более целенаправленно углубился историю пифагорейцев. Самосец Пифагор поселился в Кротоне. Не исключено, что развалины, раскопанные здесь, в Офанесе, как-то связаны с последователями Пифагора. Может быть, решение загадки, дешифровку кода следует искать у этого знаменитого философа?
Пифагор и впрямь был выдающейся личностью. Сколько всего понаписано о его жизни и учении. Философ и поэт Ксенофан («Ксенофан — Офанес?» — записал Фредрик в своей тетради), касаясь своей веры в переселение душ, рассказывает, как его мудрый учитель, увидев, что кто-то избивает собаку, велел прекратить это, потому что в эту собаку вселилась душа одного из его друзей, коего он узнал по ее голосу. В разных сочинениях Пифагор представал как чудотворец и обладатель чуть ли не сверхъестественного провидческого дара, ему приписывали родство с мудрыми богами Востока. Пифагор вполне мог быть аналогом персидского Заратустры или египетского Гермеса Трисмегиста.