Спокойно позавтракав, он углубился в учение Пифагора о совершенстве гармонии.
Полчаса спустя где-то в доме поднялся страшный шум. Какая-то женщина истерически визжала, ей отвечал чей-то бас. Фредрик захватил самое необходимое, вышел из номера, запер дверь и спустился в вестибюль.
Шум доносился из комнаты за стойкой. Он услышал женский плач, потом наступила тишина. Фредрик сел в кожаное кресло, созерцая картину, изображающую Деву Марию с кровью Иисуса. Картина была мрачная.
Внезапно зазвонил телефон на стойке. Тотчас дверь за стойкой распахнулась, и появился хозяин гостиницы. Выглядел он весьма необычно — в правой руке ножницы, голова наголо пострижена, если не считать нескольких свисающих прядей, полбороды сбрито, так что Гаррофоли напоминал недоощипанную утку. Он ошалело озирался, пока не остановил взгляд на телефоне и схватил трубку.
Фредрик понял, что близится разрешение загадки.
Гаррофолли запинался, то и дело переспрашивал телефонистку, наконец, лицо его прояснилось, и он протянул трубку Фредрику.
— Спрашивают синьора Дрюма. Из Норвегии. — Сказал и направился обратно в соседнюю комнату, бормоча на ходу: — Как только найду ключ, немедленно изгоню Дьявола.
Фредрик услышал в трубке голос Дэвида Пирсона. Органист явно был сильно взволнован.
— Я трудился всю ночь, Фредрик. Расшифровал поразительный текст, смею утверждать, что в истории музыки не было ничего подобного. Я обратился к трактату Боэция, перечитал труд Гукбальда «De Institutione Harmonica», написанный в 890 году. Все сходится. Даже анонимные средневековые труды «Musica Enchiriadis» и «Scholia Enchiriadis» подтверждают мои выводы. Перед нами ноты дохристианской эпохи, Фредрик. Готовое музыкальное произведение! Ты меня слышишь?
— Отлично слышу, — ответил Фредрик. — Продолжай.
— Ты был прав, когда предположил, что речь идет о невмах, предшественниках известного нам нотного письма. Больше того, это даже праневмы, о которых прежде никто не знал, понимаешь? — У органиста срывался голос. — Классические невмы — virga, punctum, podatus, torculus и так далее — развились на основе этих знаков, я совершенно уверен. Я всю ночь глаз не сомкнул, Фредрик, это выдающееся открытие. И знаешь, что у меня получилось? Я попытался прочесть эти знаки, пользуясь системой Гукбальда, и получилось! У меня записана на бумаге мелодия современными нотами. Но…
Пирсон вдруг замолчал.
— Но? — Фредрик затаил дыхание.
— Это странная мелодия, Фредрик. Исполнить ее невозможно. Ходы голоса вверх и вниз такие дикие, что вряд ли пришлись бы по вкусу любителям музыки. Не понимаю вообще, как можно исполнить эту мелодию, слышишь, Фредрик?
— Слышу, слышу. Но Дэвид, мне невдомек, как ни стараюсь понять, почему это нельзя сыграть ноты, записанные на бумаге? Странно это. — Фредрик поежился.
— Ну, вообще это возможно, но для этого нужен совершенно особенный инструмент, который — как бы тебе объяснить — издает одновременно два различных, но по-своему сопряженных звука. И то получится диковинная мелодия. Во всяком случае, на органе ее не исполнить.
Силот, подумал Фредрик. Священный Силотиан. Вслух он сказал:
— Ты просто гений, Дэвид, приезжай в Осло — поставлю тебе бутылочку сказочного бургундского. А теперь послушай, это очень важно: никому ни слова о том, что ты обнаружил, что открыл. Этот материал еще не публиковался, и было бы нехорошо, если бы общественность была ознакомлена прежде, чем дадут свое заключение итальянские исследователи. Право собственности на эти бумаги принадлежит им, понимаешь?
— Понимаю, Фредрик, понимаю. Само знакомство с этими праневмами для меня великое событие. Может быть, я первый их расшифровал, слышишь?
— Слышу, Дэвид, ты первый, поздравляю, эта честь по заслугам. А теперь я должен закончить разговор, тут происходят вещи, которые трудно объяснить по телефону.
— Удачи, Фредрик! — весело пожелал Дэвид Пирсон.
Фредрик медленно поднялся в свой номер. Конечно, говорил он себе, все так и есть.
Учение герметизма. Ermetica Musica. Геката и Персефона, владычицы волшебства и преисподней, начертали Шепот Смерти для Священного Силотиана.
Но Дэвид Пирсон — не первый. Будь он первым, все обернулось бы иначе. Тогда Женевьева и Фредрик теперь, скорее всего, прогуливались бы, держась за руки, по романтическому пляжу в другом конце Италии. А сейчас он здесь, у пупа мира, где земля все еще окрашена кровью.
Около часа Фредрик покинул гостиницу, захватив свои вещи. Но перед тем он позвонил в Римский университет и в Берген. Разговор был очень важный, и услышанное обеспокоило его. Синьор Гаррофоли, чисто выбритый и постриженный, выразил сожаление, что постоялец покидает Офанес именно теперь, когда есть надежда, что все наладится. Фредрик щедро расплатился и помахал ему рукой.
— Отправляюсь прямиком в Осло! — громко крикнул он.
Собирался сесть на автобус до Катандзаро, отправляющийся из Офанеса в десять минут второго.
Фредрик не спеша пересек площадь. Почти все столики кафе синьора Ратти были заняты. Он увидел много знакомых лиц. Остановка автобуса находилась рядом с площадью. Кроме него, здесь никого не было.
Музыка, мрачно подумал он, пришло время Фредрику Дрюму исполнить свой вальс.
Приехал автобус, он вошел и сел за спиной у водителя. После четвертого поворота легонько коснулся его плеча.
— Scusi, fermare![29] Я передумал.
Шофер покачал головой, остановился у обочины и выпустил Фредрика. Подхватив чемодан, тот живо юркнул в оливковую рощу и зашагал обратно в селение, прячась за кустами вдали от дороги. Он разработал план и примерно представлял себе, куда этот план его приведет. Из-за острой боли в боку вынужден был то и дело останавливаться и отдыхать. Чемодан он нес в левой руке. Наконец увидел впереди дома Офанеса. Зашел с тыла к нужному месту. Осталось пересечь небольшой выгон, огород, и он выйдет к дому синьора Ратти.
Приметив заднюю дверь, Фредрик прокрался к ней и вошел внутрь. Оставив чемодан на лестничной площадке, открыл следующую дверь. Увидел кухню и женщину, которая хлопотала над дымящимися кастрюлями. Синьора Ратти… Он тихонько свистнул и поднес палец к губам, давая ей понять, чтобы не поднимала шума. Она удивленно уставила на Фредрика.
— Scusi, синьора. Я друг вашего мужа. Мне необходимо поговорить с ним. Сейчас же, это очень важно.
Она открыла окошко в стене и позвала супруга. Он вошел, весь в поту, неся дюжину тарелок.
— Синьор Дрюм? — Трактирщик удивленно поднял брови. — Разве вы…
— Совершенно верно. — Фредрик подошел вплотную к Ратти. — Я сделал вид, будто уезжаю на автобусе. А теперь послушай, я скажу тебе одну важную вещь. Тебе, наверно, известно, что здесь в Офанесе происходят странные вещи, не просто странные — страшные. Мне нужна помощь, скоро все выяснится. Но никто не должен знать, что я здесь, понимаешь?
— Не очень понимаю, но я твой друг. — Ратти улыбнулся.
— У тебя найдется для меня комната и постель на одну ночь? Я хорошо заплачу.
— Запросто. У нас несколько гостевых комнат. Тебе нужна бутылочка хорошего вина, чтобы подкрепиться? Вижу, у тебя что-то серьезное на уме, и бьюсь об заклад, что речь идет и о непонятной смерти двух совершенно здоровых мальчуганов.
Фредрик кивнул.
— Но никому ни слова. Предупреди жену и дочь, всех, кто живет в доме.
— Naturalmente. Положись на меня! София! — позвал он в окошко.
Дочь не замедлила появиться. Ратти быстро что-то объяснил ей и жене. София застенчиво посмотрела на Фредрика и на правилась к двери, через которую он вошел, жестом предложив ему следовать за ней.
— Она покажет тебе комнату, — сказал Ратти.
— И еще… Могу я попросить тебя не запирать заднюю дверь, чтобы я в любой момент мог незаметно выйти и войти?
— Она всегда открыта, синьор Дрюм. Теперь мой дом — твой дом. Пойду за хорошим вином. — Он подмигнул Фредрику.
София провела его в уютную светлую комнату, совсем непохожую на мрачный номер в гостинице синьора Гаррофоли. Электрический свет, голубые обои с херувимами, беленый потолок. Комната помещалась на втором этаже, и лестница спускалась прямо к задней двери дома.
Никаких латинских изречений на стенах.
— Большое спасибо, София, — улыбнулся он.
Она смущенно опустила взгляд.
— Это была моя комната. Я жила здесь до двенадцати лет. Теперь мне двадцать один год. Надеюсь, тебе здесь понравится, синьор Дрюм.
Настала очередь Фредрика смутиться. Он переступил с ноги на ногу, прокашлялся. И ударился в лирику:
— Надеюсь, к обоям пристало что-то из твоих грез. Чтобы и мне сладко спалось в их атмосфере.
Девушка покраснела и вышла.
Не успел Фредрик сесть на кровать, как в дверь постучался синьор Ратти. Он принес бутылку вина, бокал и тарелку макарон. Заверил, что вино — лучшей марки, «Кастелло ди Ама» 1975 года. И тут же удалился, Фредрик не успел даже толком поблагодарить.
Вино, сказал он себе, я нуждаюсь в вине? На душе было беспокойно и сумрачно. Смогу ли я теперь когда-либо воздать должное хорошему вину? Он налил бокал, выпил. Ему полегчало, комок в груди рассосался, и он успокоился. Подумал о том, что сейчас в кафе его, наверно, ожидает сокол Ромео Умбро. Фредрик договаривался, что они позавтракают вместе. Сокол тоже почуял неладное. Но Фредрик Дрюм обойдется без его помощи. Сокол способен дать волю когтям, и дело закончится еще одним убийством. Фредрик Дрюм не собирался убивать.
Ждать. Лежать на кровати и спокойно ждать. Только когда стемнеет, он может выходить.
Он принялся за макароны, запивая вином. Достал из чемодана туалетные принадлежности и пластырь. Залепил многочисленные ссадины. В правом боку не проходила острая боль. Как будто там засел чей-то кинжал. Черт с ними, с воображаемыми кинжалами, куда хуже двухтысячелетние копья, поражающие насмерть невинных людей.
Он откинулся на подушку и уснул.