— Кто к кому приревновал-то?
— Один дурак к моей новой ипостаси…
— Не хочешь говорить?
— Я стараюсь забыть.
— Правильно, между прочим. Извини за вопрос. Не знаешь, нам сегодня далеко ехать?
— Нет. Сегодня мы тут играем, в Тель-Авиве, и завтра тоже. А потом едем на Мертвое море.
— Ох, хорошо, два дня никуда не ехать… Приятно, черт побери. А ты знаешь. — она вдруг как-то таинственно понизила голос, — похоже, Андрей на тебя глаз положил.
По спине побежали мурашки.
— Да ну, с чего вы взяли?
— У меня глаз знаешь какой наметанный. Он мне нравится, хороший парень, талантливый. Только крученый очень… Для жизни негодный, а пороманиться с ним можно… Одни глаза чего стоят…
— Он мне не нравится.
— Да ты что! Почему?
— Слишком мрачный и вечно небритый. Не люблю. Да и не до романов мне сейчас… Татьяна Ильинична, можно вас спросить?
— Спрашивай.
— Мне один человек сказал, что я ничего не умею… Я и вправду не умею, я сама понимаю, но это сильно бросается в глаза?
— Ты о чем?
— Ну.., я играть не умею…
Она улыбнулась:
— Разумеется, не умеешь. Откуда бы? Но смотришься мило, обаятельно, а поешь просто здорово. А потом, Юра так много умеет, что тебе необязательно. Одно скажу, если тебя это волнует, — обедню нам ты не портишь.
— Спасибо.
— А ты дальше-то что думаешь делать?
— После гастролей?
— Ну да.
— Становиться актрисой не собираюсь. Поздно уже.
— А петь?
— Тоже поздно.
— Ну петь-то, положим, не поздно. Хотя сейчас, чтобы пробиться…
— Нет, не хочу я никуда пробиваться, да и не умею. И потом, у меня дочке двенадцать лет, возраст такой трудный, надо ею заниматься, а не артистической карьерой. Так что вернусь на работу, к прежнему имиджу, и буду с радостью вспоминать эту безумную эскападу. Она мне уже стоила жениха!
— Да ты что? Так это он вчера там базарил?
— Он.
— Он что, здешний?
— Да нет, из Москвы не поленился прилететь, чтобы меня прищучить… Но если честно, я даже рада.
Произнеся это, я вдруг опять почувствовала неимоверное облегчение. Я рада, что не выйду замуж за Женю! Я вообще не хочу ни за кого замуж! Будь я замужем, разве могла бы ввязаться в такую упоительную авантюру, как эта поездка? Да Веньке никогда даже в голову бы не пришло просить меня ни о чем подобном.
После завтрака я пошла на пляж. Разговор с Барышевой подействовал на меня благотворно. Я словно сбросила с плеч огромную тяжесть. Я, конечно, ничего не умею, но обедню не порчу. А что, собственно, от меня требуется? Не портить обедню до конца гастролей. Я почти уверена, что мне это удастся. А потом прости-прощай, Полина Брон. И Женя тоже прости-прощай! А Полька сама себя наказала. И теперь уж не сможет укорять меня за то, что я рассталась с ее любимым Женечкой! Ура! Свобода! И, выходя из моря, я вдруг впервые по достоинству оценила красоту тель-авивской набережной, синеву неба.
— Буська! — раздался вопль. Прямо на меня по воде бежал Венька. И я вдруг каким-то сторонним взглядом увидела, как он красив. Я любила сейчас весь мир, а особенно Веньку — за то, что он спас меня от надвигавшейся депрессии. Ведь когда человек чувствует, что сам себе надоел, — это начало депрессии. По крайней мере, мне так кажется. А он меня вылечил.
— Венька! — заорала я в ответ и повисла у него на шее.
— Буська, ты веселая?
— Я веселая! Я такая веселая, Венечка! Ты мой самый лучший в мире братик!
— Что это с тобой, Бусечка?
— Радость жизни!
— Это от потери жениха ты так радуешься?
— Может быть, но не только!
— Ой, Буська, а у меня для тебя сюрприз, да какой!
— Сюрприз? Что-то многовато сюрпризов…
— Этот тебе понравится.
— А где он?
— В кармане шортов.
— Покажи!
— Дай искупаться!
— Купайся, а я посмотрю!
— Валяй!
Он поплыл к волнорезу, а я принялась обшаривать карманы его шортов. Как назло, их было четыре. Кошелек, носовой платок, мобильник, расческа, записная книжка, свернутая небольшой квадратик газета, вернее, кусок газеты и два презерватива. Господи, до чего предусмотрительный парень! И что тут предназначено мне? Не презервативы же! Может, газета? Я развернула ее. Ну конечно. Статья о наших гастролях и один абзац отчеркнут. «Обращает на себя внимание прелестная Полина Брон. Ее чарующий голос и неискушенность актерской игры. Впрочем, я видел в этой же роли с тем же великолепным Гордиенко Анну Тимошину и должен признать, что здесь неискушенность госпожи Брон куда уместнее профессионализма знаменитой актрисы».
Ну ни фига себе! Я еще раз прочитала отчеркнутый абзац, не померещилось ли? Потом пробежала всю статью. В ней подчеркивалось, что наша маленькая труппа работает на совесть, с полной отдачей, что не так часто тут бывает, и, вероятно, в этом заслуга Вениамина Романовского, импресарио, к чести которого служит то обстоятельство, что он, будучи популярным и одаренным артистом, предпочел остаться в тени своих весьма талантливых коллег. Пожалуй, лишь госпожа Дружинина несколько проигрывает рядом с мужем, замечательным Андреем Дружининым. Однако красота ее ног вполне искупает некоторое однообразие актерской палитры. Бедная Ларка, подумала я. Какая там актерская палитра в этом водевильчике? Вероятно, критик — мужчина маленького роста, которого угнетает такая высокая женщина.
— Ну что? Наслаждаешься? — спросил Венька.
— Про Лариску хамство.
— Женская солидарность? Нет, все правильно.
— И про меня?
— И про тебя. Хочешь соку или мороженого?
— Хочу!
— Хотя мороженого, пожалуй, не нужно. И холодного соку тоже.
— Скотина!
— Согласен. Пошли все-таки в кафе. Посидим в тенечке, потреплемся. А потом еще искупаемся.
В кафе на пляже было тенисто и приятно. Венька заказал себе кофе с коньяком, а мне чай с мятой.
— Ты же хотел сок и мороженое?
— Тебя стало жалко.
Мне принесли высокую стеклянную кружку, в которой плавала веточка мяты, которую тут называли наной.
— Пей, в жару чай с наной самое милое дело.
— А сам почему не пьешь?
— Еще успею. Сегодня, слава богу, некуда спешить.
Вечером после спектакля все как-то разбрелись, благо не надо было никуда ехать. У всех тут есть друзья и знакомые. Венька тоже куда-то смылся, и в результате я осталась одна.
— Бронечка, вас забыли? — спросил Оскар. — Куда вас подвезти?
— В гостиницу, если не трудно.
— У вас нет знакомых в Тель-Авиве?
— Нет. У меня подружка живет в Араде.
— А она в курсе, что вы здесь?
— Нет, пока не в курсе.
— Ну это вряд ли, — улыбнулся он. — Реклама-то идет — и по радио и по телевизору.
— И меня показывают?
— Показывают. Не так чтобы очень подробно, однако…
— Милка меня в жизни с такой прической не узнает.
— А вы не голодная после спектакля?
— Да нет… — неуверенно ответила я.
— А поехали ко мне? Жена вас с удовольствием покормит, я ей сейчас звякну.
— Нет, не стоит никого беспокоить. У меня в номере есть фрукты, этого достаточно.
— Ну что ж… А может, передумаете?
— Нет, спасибо.
Он подвез меня к гостинице.
В холле я сразу увидела Андрея. Он был мрачен и, похоже, нетрезв. Я хотела незаметно проскочить к лифту, но не тут-то было.
— Привет! — поймал он меня за подол. — Куда спешишь? Посиди.
Я неохотно опустилась в кресло.
— А где все? — спросил он.
— Не знаю, сразу как-то разбрелись — по знакомым, наверное. Меня Оскар у театра подобрал. Такой славный дядька…
— Жук, каких мало.
— Не знаю, мне он нравится.
— А я тебе не нравлюсь, да?
— Вы мрачный…
Он рассмеялся. И сразу стал таким красивым, что у меня дух захватило.
— Слушай, ты есть хочешь?
— Хочу!
— Пошли куда-нибудь. Я помираю с голоду. А одному идти неохота.
— А Лариса?
— Если ты мне скажешь, где Лариса, я буду тебе очень признателен. Ну пошли, я приглашаю.
Есть хотелось. К тому же я понимала — один он может здорово напиться, что нашей труппе совершенно ни к чему.
— Пошли. Только я буду за себя платить.
— Да иди ты в жопу! Я в состоянии заплатить за даму. Слава богу, на это я зарабатываю.
Аргумент был весомый. Он взял меня за руку и почти потащил за собой.
— Куда мы пойдем?
— А куда ты хочешь?
— В такой час большого выбора уже нет, наверное.
— Тут есть итальянский ресторан. Как насчет спагетти? Да нет, пошли в «Лондон», у моря приятнее.
— Пошли в «Лондон», — согласилась я.
Мы сели за столик, на котором стоял стаканчик с маслом, где плавал фитиль и горел огонек. Андрей поставил на стол локти, подпер руками лицо и спросил с улыбкой:
— Ты чего смеешься?
— Да у меня в этой поездке столько новых впечатлений… Например, меня еще никогда не посылали в жопу, приглашая в ресторан.
— Ой, прости, — ничуть не смутился он, а мне почему-то понравилось, что он не смутился. — Но ты, по-видимому, уже простила, раз все-таки пошла?
— Считайте, что так.
— А ты как считаешь, хотелось бы знать?
— Я просто побоялась, что вы пошлете меня еще дальше, а кругом многие понимают по-русски.
Он опять рассмеялся. Достал сигареты, закурил, а губы его при этом насмешливо кривились.
— Слушай, а Ларка не просила тебя сегодня обеспечить ей алиби?
Мне стало его безумно жалко. Значит, это не попытка ухаживания, а попытка как-то бороться с ревностью и одиночеством? Некоторое разочарование я все же ощутила, не буду скрывать.
— Ты читала, что про тебя написано в газете?
— Да. Лариса, верно, обиделась?
— Не знаю, читала ли она. Свинство, конечно, всех похвалить, а ее одну обосрать. А впрочем, поделом! Ну, что будешь заказывать?
— Какой-нибудь салат и чай с наной!
— А покрепче?
— Нет, спасибо. Я плохо переношу…
— Ну а я с твоего разрешения выпью виски.
— Может, не надо, Андрей?