Горные орлы — страница 30 из 127

Марина насторожилась.

— Друг у меня есть, инструктор женотдела. Сейчас она в командировке по округу. В одном полку со мной служила. В прошлом году на всесоюзном съезде партии снова встретились… Да так, на почве прежних боевых воспоминаний, и сошлись с ней. Хороший человек, очень хороший, — повторил Зурнин, словно в чем-то убеждая себя.

Марина приготовилась слушать, а Орефий Лукич задумался. Посидел еще немного и ушел.

«Любит ее…» — решила Марина и спокойно углубилась в чтение.

2

Густым туманом затянуло дали.

После неудачной погони за Мариной Селифон Адуев впал в буйство.

Фрося прибежала к матери.

— Гонит он меня от себя, родимая ты моя мамынька.

— Не убивайся, дочь, окручен — не вывернется: козла назад рогами не ставят.

Верное лекарство от сердечной Селифоновой тоски отыскала Васена Викуловна.

— Молчи, доченька, счас я! — Она нацедила берестяной туес пенной медовухи.

— На-ко, родная, благословясь. В хмелю перегорит, протрезвится — человеком станет. И не круши сердце, Апросинья Амосовна! У каждого из нас всего на веку перебывало, не одна мозоль на печенках изношена. Оно только со стороны будто кажется кругло да гладко, как на яичке, а всякого копни — упился бедами, опохмелился слезами…

Фрося накрыла туес фартуком и понесла домой, к Селифону.

Селифон сидел в горнице, навалившись грудью на стол.

«Черней земли!» — со страхом подумала Фрося и робко провела ладонью по его голове. Селифон поднял налитое кровью лицо и уставился на нее мертвым взглядом.

Потом взял туес и стал пить через край.

— Сс-е-ели-фо-ша, кр-р-овиночка моя! — чуть слышно сказала Фрося, низко наклонившись к лицу его.

Но Адуев уже снова был неподвижен.

— Ячеишники свояки!.. Бабку свою опроси!.. — вдруг бесстрашно закричала она.

— Во-он! — грозно прохрипел Адуев, нависнув, большой и черный, над Евфросиньей.

Она бросилась на улицу. В окно полетела швейная машина, посуда — Фросино приданое.

— Вот! Вот тебе! — неистовствовал Селифон.

Вскоре он исчез из деревни неизвестно куда.


По дороге в город Селифона снова постигла неудача: ночью, в лесу, на его лошадь напал медведь. Стреноженный Мухортка разорвал ременные путы и умчался обратно в деревню. Утром Селифон остался с одной уздой.

«Возвращаться к поповне?..»

Адуев пошел в город пешком.

Ягод еще не было, пришлось в дороге питаться горной репкой, диким луком и медвежьей сахаристой пучкой. В пригородной деревне не выдержал и обменял свою шапку на хлеб.

В город пришел ночью, ночевал на скамейке в городском саду, положив под голову узду.

Утром Селифон бесцельно покружил по сонным, тихим улицам, пока не очутился на пароходной пристани. Артель грузчиков носила дрова на баржу. В паре со здоровенным, широколицым парнем работал щупленький мужичок с острыми, худыми плечами. Грузчики громко смеялись, когда у него выпучивались от натуги глаза и подгибались на сходнях ноги.

— Отдохни! Дай-ка я поношу!

В обед грузчики накормили Адуева жирными артельными щами. Широколицый парень похлопал Селифона по спине и убежденно сказал:

— Наш брат, крючник, делал, по статьям вижу…

Селифон, не бросая узды, снова пошел в город.

Теперь он внимательно приглядывался к проходившим женщинам, засматривался на окна домов. За занавесками ему мерещилось ее лицо. «Не уйду, пока не найду!»

Ночь Селифон снова провел на скамейке в городском саду.

3

Орефий Лукич распахнул дверцу машины, усадил Марину. Шофер, молодой комсомолец, вопросительно повернулся к Зурнину.

— Покажи, Миша, Марине Станиславовне наш город. В центре потише, оттуда на тракт. С тракта по набережной, к пристани, а потом к стадиону.

Город купцы построили на болоте: на улицах в грязи тонули лошади.

Качнулись навстречу дома, заборы, прогалы переулков, садов и площадей.

— Этот дом принадлежал миллионеру Мешкову, — указал Орефий Лукич на серый каменный особняк. — Теперь тут курсы трактористов. Это — текстильная, а вон та — беконная фабрика…

Марина плохо слушала Зурнина: она боялась, что машина наскочит на проезжавшие по улице телеги, заденет бортом телеграфный столб… Рука ее впилась в кожаную обшивку. Ей казалось невероятным, как это можно спокойно сидеть и даже разговаривать в автомобиле.

Город заливало весеннее солнце. Орефий Лукич был в возбужденно-радостном настроении.

Машина вырвалась за город. На горизонте толпились табуны гор. Они были похожи на облака. Там, за порожистыми седыми реками, за черной гривой тайги, находилась оставленная Мариной деревня.

Любитель быстрой езды, Миша дал «полный». Марина захлебнулась ветром. Ей казалось, что они несутся сквозь ураган. Шарф срывало с головы. Слов Орефия Лукича она не понимала, лишь мучительно улыбалась им.

По набережной широкой реки машина шла медленно.

У паромной переправы Марина увидела скопище алтайских двухколесных арб, нагруженных шерстью, кожами. Рядом площадь конного базара. Машина остановилась, пережидая вереницу подвод, похожую на гигантскую гусеницу, сползающую к воде. В толпе мелькнула широкая спина и возвышающаяся над толпой большая черноволосая голова. Сердце Марины оборвалось…

Человек остановился на конном базаре. Он был с уздой, а без лошади. Его тотчас же обступили со всех сторон барышники-цыгане.

В воздухе защелкали хлопки кнутов, азартные удары ладонью о ладонь. Барышники опутали нового человека выкриками, загородили своими клячами, нахваливая их на весь базар.

— Все бы играла да падала! Не кобыла, а подзорная труба! — смешил толпу белозубый цыган.

— Двойная польза, товарушко, братушко, от кобылки: воз везет и жеребенка несет, — присоединился второй цыган.

— Дюжая! Три дня на одном овсе простоит… — подхватил третий барышник.

Марина долго не могла оторвать испуганных глаз от широких плеч и такой знакомой ей черноволосой головы. Но машина тронулась, и все исчезло…

Они вышли у высоких, белых ворот, убранных трепещущими на ветру флагами.

Музыка, скамейки, кипящие народом, сотни сверкающих полудою загара молодых, мускулистых тел на зеленом окружении поля — все это Марина схватила сразу, пока Зурнин провожал ее до места.

Жаркий город с шумными, пыльными улицами перестал существовать, отгороженный яркой, свежеполитой зеленью сада. Солнце плавилось на трубах оркестра, пронизывало темные ветви берез, струящихся, как река.

Зурнин поднялся на трибуну. Марина откинула шарф, обнажив загорелую, цвета темного меда, шею.

Расстояние до неузнаваемости изменило голос Орефия Лукича.

— Товарищи! — выкрикнул он. — Сегодня, в день спортивного праздника комсомола, мы отберем самых лучших спортсменов на всесоюзную спартакиаду…

Не прошло и минуты, как на поле выбежали зеленая и красная команды, и мяч «свечкой» полетел в небо, заскользил меж сильных, ловких ног, запрыгал по головам… Люди, переполнившие стадион, заволновались, закричали. На лицах, в глазах зрителей был азарт.

…Вырвавшись от цыган, Селифон пошел по улицам. Блуждающий взгляд его привлекла афиша:

«ГОРОДСКОЙ СТАДИОН

СЕГОДНЯ

БОЛЬШОЙ СПОРТИВНЫЙ ПРАЗДНИК

КОМСОМОЛА»

Почему он решил, что Марина на стадионе, Адуев не сумел бы сказать, но что она там, в этом он не сомневался.

Когда Селифон пробрался на праздник, на все зеленое поле раздался короткий выкрик:

— Пошли!

Вместе с Зурниным Марина повернулась и увидела лавину одетых в разноцветные майки велосипедистов.

— По-шли! — глухо покатилось по жаркому кольцу зрителей.

— Смотрите на Белопашенцева, он идет сзади. Это наша гордость, первый кандидат на всесоюзную спартакиаду, — зашептал Зурнин, смотря возбужденными глазами на пригнувшегося к рулю велосипедиста в желтой майке.

— Белопашенцев! Белопашенцев! — восторженно пробегало по рядам молодежи.

Длинноногий, с узким лицом, туго облитым кожаным шлемом, Белопашенцев показался Марине каким-то особенным существом. Сухие, волосатые ноги его чуть прикасались к педалям. Казалось, он летел по воздуху, оторвавшись от седла.

В первую же минуту лавина велосипедистов растянулась в нитку.

— Давай! Давай, Белопашенцев! — подхлестывая и гоночников и зрителей, кричали из задних рядов длинноногому, идущему последним.

Впереди всех шел Коля Репнин в полосатой майке. Переломившись в талии, он так низко лег на руль, что казалось, вот-вот уткнется в него носом.

Густые, черные, скрученные в тугие кольца волосы на непокрытой его голове отливали лаковой синевой на солнце.

Репнин каждую минуту оглядывался только на Белопашенцева, идущего тренировочным ходом. Манеру гоночника «резать» на последнем кругу он знал и поэтому тревожно следил за «просветом» между ними.

Белопашенцев бесстрастно сносил оскорбительные свистки и крики «болельщиков». Даже те, кто был совершенно уверен в нем, начинали волноваться, а он все медлил. Но сейчас и Белопашенцев уже не спускал глаз с ушедшего на несколько машин от него Репнина.

— Нажми, да нажми же, милый Белопашенцев! — чуть слышно умоляла выскочившая к барьеру комсомолка. — Опозорит! Всех опозорит! — страдальчески сжимая руки, волновалась она.

Пальцы Орефия Лукича впились в скамейку. По Узкому строгому лицу его пробегала дрожь. Он забыл о людях, окружающих его. По расстоянию между первым и последним Зурнин видел, что Белопашенцев позорно проигрывает и что на всесоюзную спартакиаду, куда они отбирали лучшего из лучших, придется посылать не самого сильного, в котором он был так убежден, а случайно выскочившего Колю Репнина. Зурнину было и стыдно и больно за общего любимца и гордость своего округа, словно сам он терял право участия на всесоюзной спартакиаде.

Зурнин подыскивал причины, извиняющие провал Белопашенцева:

«Заболел… наверное, заболел… Ну разве можно было выпускать больного!..»

Орефий Лукич повернулся к Марине.