Но Катерина Александровна думала о чем-то постороннем и, когда Анна Ивановна, сообщив ей об акцизничихином побеге, рассмеялась и, дернув головой, спросила: — Каковы вегетарьянцы? — она вздохнула совершенно равнодушно и сказала только: — Да, вот к чему ведут эти легкие идеи… Горячо любимая Анна Ивановна, — заговорила она сейчас же о другом, наморщив брови и глядя на стенной ковер с испанкой и двумя играющими на гитарах испанцами: — Мне вот что пришло в голову: о нашей речке. Вы живете здесь дольше, чем я, — скажите, ведь ее название (бессмысленное) — оно испорченное, а происходит от имени святой мученицы Евдокии?
Анна Ивановна пожала плечами, повела бровью и покрутила волоски на бородавке.
— Я восстановлю правильное название, — сказала Катерина Александровна.
Она пошла по узкой улице, поглядывая на маленькие окна с расставленными между рам игрушками — картонными лошадками и глиняными львами, — и, улыбаясь, думала, как одна дама ей скажет: — Я слышала о вашей деятельности — ведь это вы исправили название речки? Удивляюсь, что мы так долго не были знакомы…
Она, не откладывая, зашла к Цыперовичу и заказала десять досок с надписью «река святой Евдокии». На следующий день, после обеда, два мальчишки разгребали на речке снег, Иеретиида тащила вывески, Катерина Александровна несла в мерзнущих руках жестянку от цикория, в которой были гвозди, и молоток, а Дашенька везла на санках небольшую лестницу. Приколотив последнюю доску, Катерина Александровна подула на руки, — улыбаясь, втянула морозного воздуха и, осмотревшись, сказала: — Видите, Дашенька и Иеретиида, эти тоненькие веточки на светлом небе — они как будто вытравлены на серебре тоненькой иголочкой. — Что и говорить, — ответила Дашенька.
Расставшись с ними у мостика, Катерина Александровна зашла к становому. — Поговорим в канцелярии, — сказала она. — Это о деле.
Он зажег лампу на столе с юбилейной клеенкой — в честь трехсотлетия Романовых, и Катерина Александровна, положив перчатки на изображение императрицы Анны, рассказала о своем мероприятии. Становой подумал и сказал, что следовало обратиться предварительно, а теперь, раз дело сделано, — пускай висят. — Покончив с этим, перешли в столовую, где у становихи был заварен чай. Поговорили об акцизничихе — о том, к чему ведут легкие идеи, — и замолчали, задумались, смотря на блюдечки с вареньем. Становой ударил себя по голове. — Да, вот еще новость! Будет лотерея: присылали из палаццо, чтобы разрешить афишу. С душеполезной целью будут разыграны разные предметы…
— Вот когда! — Катерина Александровна пошла, торжественная и ликующая. Луна, наполовину светлая, наполовину черная, была похожа на пароходное окно, полузадернутое черной занавеской. — Анна, — радостно сказала Катерина Александровна, — та завеса, которою ты от меня закрыта, тоже наполовину уже раздвинулась….
Дома она нашла письмо. Акцизный очень напыщенно писал ей, что так как ее положение в обществе высокое, то она может знать больше других — может быть, знает, где его жена. И дальше — что неправда, будто эта девушка корчмаршина работница: она не работница, а родственница. К письму была приложена открытка для акцизничихи. На ней был нарисован петух и написано: — Вернись, Асюта, к своему петушку. Выслушала бы хоть объяснения.
— Вот дурак, — сказала Катерина Александровна. — Это я ей непременно расскажу… после лотереи.
Дул теплый, мокрый ветер, небо было серое, дорога почернела, потемнели серые заборы и дома. Катерина Александровна шла от обедни. — Этот ветер, — говорила она, — дует с моря. Час назад он надувал какие-нибудь паруса… Помните, как сказано в Деяниях: — Ветер бурный, называемый эвроклидон…
Перед костелом стояли графские сани. — Дашенька, Иеретиида, идите — я вернусь. Не зашла к Анне Францевне. — Она вернулась, дошла до угла, повернула обратно, несколько раз прошла мимо саней (на лотерее ничего не вышло: графиня Анна появилась на минутку, с ксендзом и двумя старушонками, на каких-то подмостках в конце зала и посмотрела в лорнет — и больше не показывалась; не пришлось даже как следует ее разглядеть — свет был скаредный, и на подмостках было темно). Креп, пришитый к шляпе, взвивался и вытягивался, накручивался на шею, бил по лицу. Нос покраснел, текли слезы. Подползли нищие и, голося, протягивали руки…
Рослая старуха, в красной шубе, с четками на шее, курносая, вышла из костела. Ксендз Балюль прощался с ней и низко кланялся. Нищие бросились. Катерина Александровна побледнела, у нее застучало в висках. Ксендз вернулся в костел, и графиня, раздавая нищим копейки, пошла к воротам. Катерина Александровна лизнула губы и рванулась: — Графиня, вас ли я… вот случай!..
— Прошем дать дорога, — сказала графиня, отодвинула ее локтем и села в сани…
— У вас неважный вид, — поцеловавшись, закачала головой Анна Ивановна. — Здоровы?
— Ничего… Да, нездоровится. Уеду в Тульскую губернию: эти оттепели…
— Фу ты, господи! Выпить горячего, поясницу обернуть фланелью: Катерина Александровна, пройдет! Я провожу вас до дому… Вы слышали, что графиня Анна сделала на деньги, которые выручила от лотереи? — Она со смехом рассказала, как графиня накупила какой-то дребедени — черт знает чего: какие-то павлиньи перья — знаете, как у извозчиков на шапках, — бумажные розы — и пожертвовала в костел для украшения.
— Как, на наши деньги?
— Ну, да… Умора! Становиха с попадьей ходили посмотреть: везде бумажные букеты, перья, кружева какие-то бумажные — вкус, знаете!
— Это правда. Я сейчас ее видела, в красной шубе, точно цыперовичевская вывеска.
— А, встретила — она тут проехала: фу-ты, ну-ты, разъезжает, будто в покоренном городе.
На следующее утро Катерина Александровна вышла по большой дороге за местечко. Иеретииде приказала идти следом, вместе с Дашенькой, чтобы не толклась перед глазами и не мешала думать. Она обдумывала большой план, была во вдохновении, лицо горело, и в животе сжималось: груда камней, мусор и сорная трава — вот что скоро будет на месте палаццо!
Утренняя луна таяла. — Наклоненная, — вздохнула Катерина Александровна, — словно унылое лицо… Какая бледная и кособокая: как облетевший одуванчик… Так и вы облетаете, мечты.
С прогулки она зашла к Анне Ивановне, которая еще лежала на кровати, и имела с ней секретный разговор, а днем, парадная, ходила по местечку, делая визиты. У фрау Анны пила кофе с пфеферкухеном, у становихи пробовала пирог, у попадьи не смогла есть и выпила воды с вареньем и полрюмочки церковного. Говорила о графине Анне: — как нагло она выманила у нее деньги для костела. Что же будет дальше? Ведет себя как будто в покоренном городе. Все русские должны объединиться и дать отпор иезуитским хитростям… Мы скоро увидимся — у Анны Ивановны на именинах… Вы слышали: акцизничиха вернулась. У Анны Ивановны будет одна дама, которая расскажет об этом все подробности.
Гости, с красными лицами, хлопали глазами. Гаврилова, пьяная от еды и от наливки, рассказывала, как к ней пришла акцизничиха. — Уже укладывалась спать, вдруг — стук. Является. В руках узел. — Пустите пожить. У вас не сыщут. Сестра пришлет денег, тогда уеду в Вологду. — «Вы меня не прогоните, вы сами несчастливы». — Смеет сравнивать! Мое несчастье от Бога, у меня человек умер… Пока стояла, вокруг ножищ натаяла лужа: я, знаете, люблю чистоту… Дальше — хуже. Тут начнет донимать «Кругом Чтения»: — Вы когда родились? — Первого апреля. — Посмотрим, что в «Круге Чтения» говорится на первое апреля… — Я хотела написать акцизному анонимное письмо — указать, где скрывается супруга, да такой уж медленный характер: пока все собиралась да собиралась, у нее денежки вышли, а от сестры, конечно, шиш, никакого ответа. Она и вернулась. До того извела — я похудела!
Катерина Александровна, торжественная, в черном шелку, отодвинула изюм, поднялась, отерла рот и прочувственным голосом сказала: — Бедная вы моя Прасковья Александровна! Сколько вытерпели вы от этой негодницы. Они и меня не оставили в покое: ее муж посылал мне письма… Горячо любимая моя, я полюбила вас… А ведь вы — сестра моя: я тоже Александровна. — Ее губы дрогнули: она подумала: — И я такая же одинокая, как вы… — Она разжалобилась, ей хотелось заплакать о фразах, сочиненных для графини и сказанных Дашеньке…
Анна Ивановна обняла Гаврилову и громко целовала. Фрау Анна Рабе, приятно улыбаясь и прижимая подбородок к синему воротнику, поднесла Гавриловой букетик резеды. Попадья и становиха чокнулись с Гавриловой и закричали «ура». Она, вспотевшая, клала руку на сердце и раскланивалась.
— Я с отрадой вижу, — сказала Катерина Александровна, — как единодушно мы сейчас настроены. Хотелось бы, чтобы в таком единодушии мы навсегда и остались. Теперь такое время, что все русские должны объединиться и дать отпор иезуитским хитростям… Дорогая Анна Францевна, и вы с нами — она и вам показала свои когти.
— Она показала мне фанатисмус.
Катерина Александровна с одушевлением говорила об этой изуверке — как на русские деньги она украшает костелы, как не дает покоя умирающим и держит себя, словно в покоренном городе… Гости слушали, повеся головы, и сквозь кофейный пар исподлобья глядели на нее мутными глазами. — Что ж, Анна Ивановна, зелененький столик расставим или расходиться будем? — спросила почтмейстерша. Катерина Александровна встала и, величественная, сняла со спинки стула свою шаль: — Да, пора, я вижу. Прасковья Александровна, пойдемте. Вы посидите у меня, поговорим…
Темнело. Пахло снегом. Было тихо. В конце улицы, где синяя туча обрывалась, на небе светлелась желтая полоска. Катерина Александровна шла молча. Гаврилова была оживлена, покачивалась, призналась, что влюблена в учителя. Она отбила бы его у Пфердхенши, да, вот не знает, как привлечь его внимание. Если бы блеснуть туалетами, — но пенсия небольшая, хватает только на прожитье.
— Горячо любимая Прасковья Александровна, мне, кажется, удастся вам помочь. Мы, может быть, объединимся, может быть, откроем русское училище… прогимназию… Я думаю, вас можно устроить в инспектрисы, будет жалованье, блеснете туалетами, и тут Пфердхенша останется ни с чем.