- Позвольте узнать, милостивый государь, какие? - воинственно вскинул бороду редактор.
- Во первых, у ... в Орденштатте проституции нет и со дня основания не было!
- Вот как? А как прикажите понимать, господин Темешвари, этих, как их "невест Солнца"?
- Гы-гы ... - довольно молвила колеблющаяся персона.
- Ну что ж - это одна из форм брака, только и всего. Большой брак, большая семья. Проституция - гнусная продажа своего тела, здесь же никто не покупает, не продаёт. Всё в своём кругу и на добровольной основе делается. Это всё непривычно, может быть. Но из-за этого не стоит о проституции говорить.
- Что ж, - прищурился Талин сквозь толстые стёкла очков, - а каковы вторая и третья ошибки?
- Во-вторых, вы пишете о "деспотическом Орденштатте".Это не так. Орденштатт - демократическое государство. Каждый бюргер или бауэр при желании и наличие необходимых качеств рыцарем стать может. Каждый рыцарь, в свою очередь, при наличии, опять-таки необходимых качеств, хоть Магистром стать может! Взять хотя бы ме ... одного моего знакомого - сын простого годблодскнехта, а сейчас - очень влиятельное лицо в Орденштатте.
- А как же ... н-ну, как их? ... да, сервы!?
Тот, кого называли Андерсом Темешвари, пожал широченными плечами.
- Вы свободу и права преступникам, умалишённым, инвалидам даёте? Нет!? И Орденштатт то же. Сервы - не сословие, как думают многие в России. Это сорт людей, неспособных к самостоятельному существованию. Орденштатт о них заботу проявляет, возможность безбедного, спокойного существования, несложной работы им предоставляет.
- Но, надеюсь, уж с определением Орденштатта, как государства антисемитского, вы спорить не станете?
Мощная челюсть промышленника из Сэбэя сдвинулась, открывая оскал крупных, сильных, безукоризненно белых зубов.
- Конечно, нет! Какой смысл с утверждением заведомо ложным спорить!
- Ложным?!
- Конечно! Сами судите: за последние четверть века в Орденштатте ни одного еврейского погрома, ни одного проявления антисемитизма не было. В Венгерской Империи были, в Греции были, в Романской федерации, а у... в Орденштатте ничего подобного уже почти полвека не случалось!
Где-то в середине разговора колеблющаяся персона тихо и безболезненно откололась от компании, нетвёрдой поступью откочевав к столу. Её место заняла небольшая стайка молодых людей, с интересом внимавших диспуту.
Закончив последнюю фразу, Темешвари шевельнул ноздрями и обернулся. За его спиной обреталась личность в чёрных очках, чёрной форме, с белой пятиконечной звездой на груди. Шеф доброполиции имел в руках фужер, а в зубах - мексиканскую сигару, почему-то разившую самым обыкновенным самосадом с огородов ижских обывателей. Енох Талин, при виде своего бывшего приятеля, сделал каменное лицо и ещё больше прищурил глаза.
- П-привет творческим! - гаркнул херр Фолькофф, изрыгая своим дыханием жуткую смесь табачного перегара и нескольких, противопоказанных к смешиванию хмельных напитков.
- З-здорово, б-борода, - адресовался он к старшему редактору, не замедлившему спрятать руки за спину. Впрочем, глава доброполиции руки ему и не подавал, ибо в одной руке держал вышеупомянутый фужер, а другую занимала бутыль британского джина.
- Сударь, позвольте, - вмешался собеседник Талина, - Если вам угодно курить, на балкон, пожалуйста, пройдите. Сожалею, но табачный дым я не люблю.
Фолькофф медленно повернулся к нему и поднял голову. Две пары чёрных очков уставились друг на друга. Рукой с фужером Фолькофф вынул изо рта сигару, выпустив клуб дыма в лицо высокому иностранцу, и промолвил с внезапно прорезавшимся жестяным акцентом опереточного немца:
- Молшатт, унтерменш!
Темешвари улыбнулся ещё шире, его свободная рука распрямилась и нанесла начальнику доброполиции сокрушительный удар, отбросивший его шагов на двадцать (как утверждали впоследствии очевидцы).Полёт блюстителя порядка окончился как раз посреди стола, вызвав немалое оживление среди пирующих. Бормоча, уже безо всякого акцента:"Да я ... Да ты ... Я тебе щас ...", - шеф доброполиции поднялся и, отряхивая локоть от остатков салата, по традиции называвшегося французским, стал грозно шарить глазами окрест в поисках обидчика, чёрные очки слетели с его носа, обнажив синяк под левым глазом; на правой скуле уже наливался чернильно-радужным цветом его близнец. Однако, не успев увидеть промышленника из Сэбэя, херр Фолькофф встретился глазами с купцом Тимофеевым. Тот был изрядно пьян, но на лице его, с неотвратимостью приближающейся грозовой тучи, проступало постепенное узнавание, грозившее Фолькоффу началом войны на два фронта, да ещё на чужой, враждебной территории, с превосходящим его по силам противником. Придя к таким выводам, главный полицейский Ижа сгрёб со стола пять разнокалиберных бутылок и быстро зашагал к выходу. Швейцар у дверей мрачно зыркнул на него из под козырька фуражки и, с явной неохотой, козырнул. Начальство велело ему не пускать Фолькоффа, но кто смог бы задержать доблестного главу доброполиции? И теперь несчастный швейцар предвкушал завтрашний разнос от Еноха Талина, тем более беспощадный, что господин редактор будут маяться с лютого похмелья. Фолькофф уставился на швейцара, злобно засопел и рявкнул:
- Начальство не уважать, да?! Как стоишь, дур-рак! Я тебе! - он попытался дать швейцару в морду, но обнаружил, что руки заняты бутылками. С беспомощной злобой он плюнул тому на начищенный ботинок, но промахнулся.
Проводив взглядом грозу ижских обывателей, Талин повернулся к собеседнику:
- А вы знаете, сударь - в этой вашей идее о сервах, как низшем сорте людей, что-то есть...
Читатели "Ижского городового" были бы потрясены, если бы услышали такие слова из уст его редактора, известного своим либерализмом и демократизмом.
Шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу, Фолькофф спустился по лестнице и вывалился на площадь. Шофёр в форме доброполиции был неприятно удивлён столь быстрым возвращением шефа, к тому же, в почти вменяемом состоянии, ибо он имел на вечер свои планы, основывавшиеся на многолетнем знание того, что херр пренепременнейше увязнет на банкете до глубокого вечера и нагрузится до состояния мёртвого тела. Более того, шофёр уже приступил к претворению означенных планов в жизнь, завязав многообещающие дипломатические отношения с девицами юных лет, но древней профессии, слетевшихся к зданию "Ижского городового" в ожидание лёгкой добычи. Появление Фолькоффа меньше чем через полчаса, к тому же на своих двоих, пусть нетвёрдых ногах, означало крушение шофёровых планов.
Фолькофф брёл к машине и в голове его бродили мысли. Мысли были мутные, пьяные и обиженные. Херр Фолькофф, особенно будучи по мухой, искренне считал себя отличным, кампанейским парнем, и реакция окружающих на его авансы вызывал в душе шефа доброполиции искреннее недоумение и глубокую детскую обиду. Здесь же гнездились и смутная жажда реванша, и образы новых, могущественных друзей, силами коих он, Фолькофф, будет вознесён, а предавшие его прежние, неверные друзья будут повержены подножию его ковбойских сапог. Шеф доброполиции повернулся к светящимся окнам редакции и поднял кулак с зажатой в нём бутылкой:
- Я вам!
Тут же его отвлёк звон под ногами. Он посмотрел вниз и увидел у носков сапог лужу со стеклянными осколками посредине. И херр Фолькофф вспомнил, что подмышкой у него тоже была бутылка. Это доконало его. Отпихнув сапогом днище разбитой бутылки, он вполз на сиденье "хорька" и проорал:
- Федька! Федь-ка!
- Я здесь, господин начальник! - откликнулся сидевший на своём месте шофёр.
- К девкам! - отдал последний приказ шеф доброполиции и завернулся в молчание, как Цезарь - в пурпурную тогу. На следующее утро он долго пытался вспомнить, доехал он до девок или нет. Наконец, положившись на исчезновение прихваченных с банкета бутылок и остатка жалования, решил, что всё-таки доехал. Он ошибался ...
Если бы херр Фолькофф оглянулся, покидая негостеприимного "Городового",он увидел бы в заднее стекло своей машины подъезжающий белый "гаолян".Из него появилась невысокая фигура инженера Трещевского в щегольском костюме, казавшаяся на фоне последовавшего за ним экс-кавалергарда и вовсе щуплой. Последним машину покинул Тришка.
Поднявшись по облицованным мраморной плиткой ступеням, инженер кивнул козырнувшему швейцару и протянул ему приглашение. Пропустив Трещевского, швейцар сделал попытку преградить дорогу Константину, - не очень, впрочем, усердную, ибо экс-кавалергард был выше его почти на две головы при равной ширине плеч.
- Это со мной! - молвил инженер, останавливаясь перед зеркалом и критически оглядывая свой костюм. Швейцар охотно вернулся на исходные позиции, тем паче, что спорить с чинами Сиборко в Иже не было принято. Таким вот образом, Константин и проник на банкет. Он, конечно, не ожидал увидеть что-то вроде приёма у Каппелей, да и кавалергардские вечеринки отнюдь не воспитали в нём аскета, но здесь царило, - как, впрочем, во всём Иже, - полное смешение стилей. Одно то, как был накрыт стол!
- Сечь надо здешних накрывальщиков-с, господин поручик, - высказался задумчиво Тришка, - Я тут поглядел, да и припомнил одну историю, а было это в "Северном Парадизе",что на Гранитной набережной. Там был один половой, его звали Кандыбой, Василием Кандыбой, вроде был он цыганом, хотя может и нет, но волосы у него были чёрные, как смоль, господин поручик ...
Спас Григорьева инженер, вынырнувший из веселящейся толпы и увлёкший его за собой со словами:"Что же Вы тут стоите, Константин Игоревич, вас там ждут".Так Константин предстал пред очами руководства "Ижского городового" в лице господина редактора. Директор газеты Егор Горник к этому времени уже спал мирным сном на кушетки у стены.
- Талин, Енох Моисеевич, старший редактор и владелец "Ижского городового",депутат Ижской городской думы и собрания Соединённых штатов Прикамья; Григорьев, Константин Игоревич, кавалергард-поручик в отставке, в Иже в первый раз и всего лишь несколько дней, - представил их Трещ