- Хильф! Хильф!Крупа!
Оживившиеся рыжебородый и прыщавый, хором воскликнув:"Райво, равкенсен!", ринулись к яме.
- А во-вторых, - невозмутимо продолжил Корабельщик, - Ты уж извини, помогать мы тебе не будем. Мужик ты что надо, но ты - из Конторы. Вот Контора пусть за тебя и впрягается, а нам - западло, ты уж не обессудь. Был бы ты сам по себе человек, а так, - он пожал широченными плечами.
Трещевский внимательно посмотрел на Корабельщика. Нет, бородач не притворялся. Черт, неужели он и впрямь ничего не знает?
- Хочешь сказать, что это не ваших рук дело?! То есть, я не говорю, что ты мне врешь, но может, это кто-то повыше тебя без твоего ведома учинил.
Трубка выпала из раскрытого рта Корабельщика, а сам он остолбенело уставился на инженера. А потом не засмеялся даже, а прямо-таки заржал, басовито и раскатисто. Он хохотал долго, и за это время Трещевский успел понять - во-первых, он тут самый главный, и его ничуть не заботит, что своим рёготом он поднимет на ноги всю факторию. А во-вторых, он и впрямь ничего не знает, ибо подделать такое безудержное, неистовое веселье будет потруднее, чем российские рубли или даже акции Сиборко. Трое ганзейцев - прыщавый, рыжебородый Торстейн и вынутый ими из люка гуляка Райво с недоумением уставились на Корабельщика. А тот, наконец отсмеявшись и вытерев с покрасневших щёк весёлые слезы, выдавил:
- Мужик, ты извини, но такое и впрямь может брякнуть только тайа! Мы - Ганза, мужик, понял? Когда надо кого замочить, нас иногда нанимают, но мы никого и никогда не нанимаем, понял, чудо Конторское? Нанимать своему врагу убийцу - грешно, это всё едино, что свою бабу под чужака совать, как лопь немытая, даже хуже! Ну насмешил ты меня, мужик ... - он помотал головой и зубасто улыбнулся Трещевскому.
На инженера нашло какое-то отупение. Вся усталость и напряжение последнего дня и бессонной ночи обрушились на него. Он не мог больше ни о чём думать. Только бы добраться до городка Сиборков...
- Ну, я пойду, - пробормотал он, поднимаясь на одеревеневших враз ногах.
- Сиди! Никуда ты сейчас не пойдешь. Конторский ты там или нет, а чтоб гостя нашего у наших ворот прирезали, - такого греха на Ганзе не будет, пока Архип Вахромеев жив! Тебя сейчас мышь-пеструшка загрызет, а за тобой, по всему, матерые волчары охотятся.
- Мне надо ...
- Пива тебе надо, да выспаться толком.
Невзирая на вялые протесты Трещевского, ему всучили-таки кружку ячменного пива и куда-то повели. Он очнулся в мягкой кровати, накрытый стеганым одеялом. В узкое, забранное узорной решёткой окно лился утренний свет. Владислав сел на кровать и обнаружил, что оставлен в одном фланелевом исподнем. Вся его одежда - чистая и выглаженная - покоилась на стуле рядом с кроватью. Инженер мысленно ужаснулся. Боже всемилостивый! Заснул, и где - в ганзейском логове! Позор. Кошмар. Слава Богу, что полковник его сейчас не видит. Отложив самобичевание на потом, инженер быстро соскочил с кровати и принялся одеваться.
Глава XII
Иж,10 июля 1989г.,воскресенье,около 11 часов вечера.
Обнаружив исчезновение инженера, Григорьев готов был впасть в панику. Ведь в отсутствии Трещевского он неминуемо нажрется - со страхом подумал экс-поручик, но немедленно подавил эту мысль. Он покажет, он всем покажет, что такое воля российского кавалергарда! Константин оглядел столы, за которыми, среди пьяной и сладкой дремы, как угли в золе, тлели очажки усталого веселья, вяло брякали бокалы и сиротливо высились одинокие бутылки. В воздухе витал изумительный букет ... Экс-поручик ожесточённо крякнул. Путь к спасению лежал только через отступление. Тришка! Где этот сукин сын? Поиски в зале ни к чему не привели и Константин вышел в тускло освещённый пустой коридор. Тришка, естественно, не мог уйти, оставив своего хозяина ... Или мог? С этим чёртовым сыном ничего не поймешь. В любом случае, в зале его нет, а на тёмной улице не отыщешь при всём желании. Кавалергард поглядел на мраморную лестницу с коврами, прижатыми к ступеням медными прутьями, уводящую в темноту второго этажа. Если и был смысл искать Трифона где бы то ни было, то только там.
Константин бесшумно взбежал вверх по лестнице - какое приятное, почти забытое чувство. Из тёмного коридора доносились ритмичные поскрипывания, а в такт с ними - постанывающий женский голос:
- А,а! А-а!
Экс-поручик вздрогнул и смущенно кашлянул. В конце концов, он никому не намерен мешать, он просто тихо, очень тихо посмотрит нет ли здесь ...
- Триша-а! Тришенька, медведь сибирский! А-а!
Ч-черт! Григорьев дернул себя за ус и не без зависти улыбнулся. Что ж, Тришку он, похоже, нашёл ... Один вопрос, как этому рыжему прохиндею удаётся с такой быстротой соблазнять женщин? Стоны, уже перешедшие в с трудом сдерживаемые вопли, утихли и завершились протяжным, исполненным истомы вздохом. Григорьев нарочито громко откашлялся. За дверью испуганно пискнула женщина и воцарилась тишина.
- Три-фон! - в голосе лязгнул металл, и эхо громко повторило имя денщика где-то под сводчатым потолком коридора.
Через несколько секунд щёлкнул замок и в дверь высунулась потная рыжая физиономия, уставившаяся на кавалергарда с обычным выражением полнейшей чистоты и простодушия. Константин, впрочем, знал цену Тришкиному "простодушию" едва ли не с тех самых пор, как на свою голову выиграл денщика в карты у священника гарнизонной тюрьмы.
- Чего изволите-с, господин поручик?
- Мы уходим! - и, повернувшись спиной к денщику, Григорьев зашагал по тёмному коридору к лестнице. За спиной слышался шёпот торопливого прощания, столь же поспешный поцелуй, и, наконец, дробный топот Тришкиных сапог. Константин отметил, что поступь Трифона была тяжелее обычной и, оглянувшись, обнаружил в его руках корзину из-под цветов, набитую конфискованными со стола бутылками и закусками.
- Трри-фон! - денщик вытянулся по стойке "смирно", - Это ещё что за мародёрство?
- Осмелюсь доложить, господин поручик, никак нет-с! - быстро отозвался Трифон. - Это не мародерство, а операция по войсковому самоснабжению при добровольном содействии местных жителей. Вот когда, господин поручик, были мы на полевых учениях на Сунгари, заходим мы - мы, господин поручик, это я, Матвеха Шибин и наш полковой писарь-интендант господин Цзян, - заходим мы, значит, в деревню - то ли Соловьинку, то ли Дроздовку - птичья какая-то, господин поручик, название-с ...
Константин поймал себя на том, что стоит с идиотски-начальственным видом и, глядя в честные зелёные глаза Трифона, слушает его галиматью. Мда-с, хорошо еще, что свидетелей нет.
- Отставить название. - устало сказал он. - Отнеси назад всё это добро, все равно пешком ты это до пансиона не попрёшь.
- Пешком, осмелюсь доложить, может и не допру-с, а на машине их благородия господина инженера запросто.
- А нету, Тришка, машины, - спокойно, с затаённым злорадством, произнес Григорьев, - Уехало их благородие.
Злорадство его пропало втуне - денщик отнёсся к известию философски и даже вдохновился было на новую сагу о подвигах кого-то из своих бесчисленных знакомых. Константин, однако, привычно пресёк это поползновение и твёрдо повторил приказ - оставить плоды "войскового снабжения".Тришка подчинился, вполголоса сетуя на судьбу.
В холле им встретился Озаров, по-джентельменски поддерживающих за талии своих слегка уставших соседок.
- Эй, гвардия! Что за сложности?
- Да, в принципе, никаких ... - Григорьев пожал плечами, - Вот разве что - не подскажите ... не подскажите ли дорогу к пансиону мадам К.
- Дорогу? Дорогу отчего же не подсказать ... А он тебе на что сдался. Дорогущая гостиница, только "Эрмитаж" дороже.
- Дорогу дорогущая дороже, - пробормотала одна из девиц и зевнула, не озаботившись даже прикрыть рта платком.
- Ты это, гвардия ...
- Константин, с твоего позволения, - строго поправил Григорьев, разумно решив, что дружеские отношения - это одно, а панибратство - совсем другое.
- Ну, Константин так Константин, - не стал спорить знахарь, - Ты, главное, это, Константин, пошли ко мне домой. Поболтаем, чаю выпьем доброго. Я тут неподалёку обретаюсь. Только вот вертихвосток этих по домам разведём.
Одна из вертихвосток проживала на самой площади и далеко её вести не пришлось. Другую проводили квартала на два ниже по какой-то из ижских улочек и сдали с рук на руки суровой старухе, видимо, матери, выражение лица которой не сулило непутёвой дочке приятного пробуждения.
Наконец, грохая сапогами по дощатому тротуару, они добрались до двухэтажной избы знахаря. В ночном сумраке лунно белели рогатые черепа - бычий на коньке крыши и два козлиных на воротах.
- Э-э ... - протянул Григорьев, рассматривая эти жутковатые украшения. - А вы ... ты, Илья, не язычник часом?
- Угу, - ответил знахарь и долбанул кулаком в калитку.
Из-за неё донеслось рычание - тихое, но до того мощное, что у Григорьева зашевелились волосы на затылке, а за спиной тихо охнул и помянул Пресвятую Пелымскую Богородицу Тришка.
- Полисун, зверюга, своих не узнаёшь? - раздражённо спросил Илья.
Где-то хлопнула дверь, проскрипели ступени крыльца и заспанный женский голос спросил:
- Илюш, это ты?
- Нет, Махагала приехал! Открывай, ведьма! И Полисуна придержи, я не один.
Войдя в калитку, Григорьев увидел молодую женщину, одетую в халат и коротко, по последней столичной моде, остриженную. Женщина держала за ошейник крупного серебристого пса, более чем смахивающего на волка. Смотрел он на экс-поручика молча, но молчание это было весьма многозначительно. Кавалергард, в свою очередь, с подозрением уставился на зверя.
- Да ты, Константин, его не бойся, Полисун зверюга умная, раз сразу глотку не прокусил - не тронет. Пока я не велю, или от тебя какой угрозы не почует. - Знахарь запер калитку на тяжёлый деревянный засов, изукрашенный чудными письменами, обнял державшую волка женщину за плечи и поцеловал в щеку.