Прошла неделя, и мы уже слегка нервничали, когда получили обратно всю стопку бумаги, причем каждый лист был с обеих сторон покрыт самыми разнообразными рисунками. Тогда мы отправили Партнеру каталог «Товары – почтой», поскольку рассудили, что на какое-то время это его займет, а сами засели за расшифровку присланных каракулей.
Все они были абсолютно непонятны – даже Льюису. Он разглядывал рисунки и мерил шагами комнату, подергивая себя за ухо и ероша волосы. Потом снова разглядывал рисунки.
Наконец мы решили отказаться от идеи каталога, по крайней мере на время, и начали просто посылать через кружок на столе все, что попадало под руку: ножницы, тарелки, туфли, складные ножи, тюбики клея, сигары, скрепки, ластики, ложки. Согласен, подход не научный, но у нас не было времени придумать систему, и мы решили действовать пока методом тыка.
Дни напролет мы отправляли Партнеру все подряд, а он слал в ответ разные штуки, и у нас кругом, куда ни глянь, валялись кучи всякой ерунды.
Мы зарядили камеру и извели километры пленки, снимая кружок на столе. Потратили уйму времени на просмотр, замедляли и даже останавливали запись… Тщетно. Когда предмет появлялся или исчезал, он просто появлялся или исчезал. В одном кадре он есть, в следующем – его нет.
Льюис забросил работу и занимался в своей лаборатории лишь присланными Партнером предметами. Большинство из них мы так и не раскусили. Наверное, их можно было как-то использовать, но мы не смогли понять, как именно.
Вот, например, душистый флакон. Это мы его так назвали, хотя подозреваю, что запах – явление побочное, а на самом деле флакон изготовлен для совершенно других целей. Льюис и ребята в лаборатории изучали его вдоль и поперек, пытаясь понять, зерно это или плевел, – и ухитрились каким-то образом его включить. А потом три дня, работая в противогазах, пытались его выключить. Когда запах стал невыносимым и люди принялись звонить в полицию, мы отвезли флакон за город и закопали.
Через несколько дней вся растительность поблизости погибла. До самой осени там крутились ученые-биологи, прямо из кожи вон лезли, норовили причину понять.
Еще нам прислали предмет, похожий на часы. Если это действительно часы, то такая система отсчета времени кого угодно взбесит: вещица периодически вспыхивала, а больше ничего и не происходило.
А еще одну штуковину берешь, указываешь на что-нибудь, нажимаешь на ней маленький кружочек – не рычажок, не кнопку, просто пятнышко, – и там, куда указываешь, остается пустое место. А когда перестаешь нажимать – все становится как было.
Мы ее запрятали в самый дальний уголок лабораторного сейфа, наклеив красную бумажку с надписью: «Опасно! Не играться!»
Однако с большинством предметов вообще ничего не вышло. А они продолжали поступать. Я битком набил гараж и уже начал забивать подвал. Некоторых вещей я боялся и относил на свалку от греха подальше.
У Льюиса тем временем возникли проблемы с измерителем эмоций.
– Устройство работает, – сообщил Льюис – Психиатру, который проводил испытания, оно страшно понравилось. Но вывести его на рынок практически невозможно.
– Если прибор действует, – сказал я, протягивая Льюису банку пива, – его можно продавать.
– В любой другой сфере – наверное, но в медицине все обстоит иначе. Прежде чем вывести товар на рынок, нужно представить чертежи, обосновать принцип действия, показать результаты испытаний и все такое. А мы не можем. Мы не знаем, как оно работает. И почему вообще работает. И пока не узнаем, его не возьмется продавать ни один торговец медтехникой, и ни один медицинский журнал не станет его рекламировать, и доктора тоже не захотят им пользоваться.
– Ну, тогда долой его. – Мне было обидно, потому что только для этой вещицы мы и нашли применение.
Льюис тянул пиво, еще более угрюмый, чем обычно.
Удивительно, что мы вообще обнаружили предмет, на котором смогли заработать.
Надо сказать, то была заслуга не Льюиса, а Хелен.
Моя Хелен – отличная хозяйка. Она постоянно ходит по дому с тряпкой и пылесосом и так яростно все надраивает, что деревянные поверхности каждый год приходится красить заново.
Однажды вечером мы сидели в гостиной и смотрели детективный сериал.
– Джо, – сказала Хелен, – ты, никак, прибрался у себя в кабинете?
– В кабинете? Чего ради?
– Кто-то там прибрался. Билл, наверное.
– Да его сроду не видели с тряпкой в руках!
– Ну, не знаю. Зашла протереть пыль – а там абсолютно чисто. Все прямо блестит.
На экране сержант Фрайдэй допрашивал важного свидетеля, и я о словах жены скоро забыл. Однако на следующий день вспомнил. Я-то точно не вытирал в кабинете пыль, и Билл – руку даю на отсечение! – тоже; значит, прибрался кто-то другой, коль скоро даже Хелен признала, что там чисто.
Вечером я взял ведерко, набрал на улице пыли и принес в дом.
Хелен застукала меня на пороге.
– И что это ты намерен делать?
– Проведу эксперимент, – объяснил я.
– Проведи в гараже.
– Невозможно! Мне нужно выяснить, кто прибрался в кабинете.
Хелен двинулась за мной и в самом что ни на есть боевом духе встала в дверях; да уж, если эксперимент провалится, мне много чего придется выслушать.
На столе лежали присланные Партнером вещи, а в углу их валялось еще больше. Я освободил стол, и как раз вошел Билл.
– Па, ты чего делаешь?
– Твой папа не в себе, – тихонько сказала Хелен.
Они стояли и смотрели, как я беру горстями пыль и разбрасываю по столу.
Несколько мгновений она оставалась там, потом исчезла.
– Билл, – попросил я, – унеси какую-нибудь штуковину в гараж.
– Какую?
– Любую.
Он унес, а я взял еще одну пригоршню пыли и бросил на стол. Через секунду стало чисто.
Вернулся Билл, и я велел ему отнести следующую штуковину.
Так мы и продолжали, и Билл уже начинал злиться. Но наконец я бросил на стол пыль – и она не исчезла.
– Билл, – спросил я, – ты помнишь, что уносил последним?
– А то.
– Тогда иди и принеси обратно.
Он пошел, а когда подходил к дверям кабинета, пыль исчезла.
– Вот оно! – сказал я.
– Что – оно? – спросила Хелен.
Я показал на то, что держал в руках Билл.
– Свой пылесос можешь теперь выбросить. А тряпки сжечь. И швабру выкинь. Достаточно иметь в доме одну такую штуку…
Хелен бросилась меня обнимать.
– Ах, Джо!..
И мы вдвоем станцевали джигу.
Потом я немного посидел, кляня себя за то, что связался с Льюисом. Думал, как хорошо было бы отделаться от нашего контракта, ведь стоящую вещь я обнаружил сам, без его участия. Однако мне тут же вспомнились все эти пункты-параграфы… да и толку-то думать – Хелен уже побежала в дом напротив сообщать новости подруге.
Я позвонил в лабораторию, и вскоре примчался Льюис.
Мы провели испытания.
Гостиная просто сверкала – хотя Билл только что бегал взад-вперед, носил в гараж вещи. Да и в гараже, где приборчик пролежал всего ничего, царила чистота. Мы не проверяли, но я не сомневался: дорожка, по которой Билл бегал в гараж, – единственное на улице место, где не найдется ни пылинки.
Мы отнесли прибор в подвал и навели порядок и там. Прокрались на соседний двор, где после строительства осталась куча цементной пыли, постояли там с прибором – через миг пыли не стало. А бетонную крошку, строго говоря, пылью считать нельзя.
Этого было достаточно.
Вернувшись домой, я откупорил припрятанную бутылку скотча, а Льюис уселся за кухонный стол и набросал изображение устройства.
Мы выпили, потом пошли в кабинет и положили рисунок на стол. Он исчез, и мы стали ждать. Через несколько минут появился прибор. Мы еще подождали, но ничего не произошло.
– Надо ему объяснить, что нам потребуется много, – сказал я.
– Как? – пожал плечами Льюис. – Мы не знакомы с его математическими символами, он не знаком с нашими, и верного способа научить его нет. Он не знает ни одного слова на нашем языке, а мы не знаем ни слова на его.
Мы опять пошли в кухню и опять выпили.
Льюис нарисовал целый ряд приборов, а позади него – очертания верхней части следующих рядов, чтобы стало понятно: их очень много.
Мы отправили листок.
И получили четырнадцать приборов – именно столько было нарисовано в первом ряду. Видимо, Партнер не имел представления о перспективе. Очертания второго и следующих рядов для него ничего не значили.
Мы опять пошли в кухню и выпили еще несколько раз.
– Нам нужны их тысячи, – сказал Льюис, схватившись за голову. – Не могу же я сидеть здесь день и ночь и беспрестанно рисовать.
– А наверное, придется, – сказал я, наслаждаясь моментом.
– Должен быть другой способ.
– А если нарисовать несколько, а потом размножить на мимеографе? – предложил я. – И будем отправлять ему листы целыми пачками.
Не хотелось мне этого говорить – меня сильно прельщала мысль засадить Льюиса в какой-нибудь уголок, чтоб он до конца своих дней рисовал и рисовал одно и то же.
– Что ж, может, и сгодится, – просиял Льюис. – И так просто…
– Точнее – осуществимо, – оборвал я. – Будь это просто, ты бы и сам придумал.
– Такие детали пусть торговый персонал придумывает.
– Я бы попросил!..
На то, чтобы нам успокоиться, ушла часть вечера и целая бутылка виски.
На следующий день мы купили мимеограф, и Льюис нарисовал на листке двадцать пять приборов. Мы нашлепали сотню копий и отослали через стол.
Получилось! Несколько часов мы только и успевали оттаскивать поступающие приборы.
К сожалению, мы даже не задумались над тем, что Партнер захочет взамен. На радостях забыли: это не раздача подарков, а коммерческое предприятие.
На следующий день к нам вернулись распечатанные на копировальной машине листы, и на каждом с обратной стороны Партнер изобразил по двадцать пять тех самых зебр-подвесок.
Так мы оказались перед необходимостью шустренько раздобыть две с половиной тысячи этих дурацких зебр.