Он натянул брюки, сунул ноги в туфли и встал, чтобы заправить рубашку в брюки. И по привычке повернулся к большому зеркалу.
И зеркало оказалось на месте!
Изумленный, глупо раскрыв рот, он смотрел на собственное отражение. И в зеркале же он увидел, что позади стоят кровать на четырех ножках и кресла.
Он круто повернулся: кровать и кресла исчезли. В противной комнатенке остались только койка да комод.
Он медленно присел на край койки и до дрожи стиснул руки.
Это неправда! Этого не может быть! Димензино больше нет.
И все же оно с ним, оно притаилось в мозгу, совсем рядом, надо только поискать.
Найти его оказалось легко. Комната сразу изменилась и стала такой, какой он помнил ее: большое зеркало, массивная кровать (вот он сидит на ней), пушистые ковры, сверкающий бар и со вкусом подобранные занавеси.
Он пытался прогнать видение, просто отыскав в каком-то далеком темном чулане своего сознания воспоминание о том, что он должен прогнать его.
Но видение не исчезло.
Он делал все новые и новые попытки, но оно не исчезало, и он чувствовал, как желание прогнать видение ускользает из его сознания.
– Нет! – закричал он в ужасе, и ужас сделал свое дело.
Уинстон-Кэрби сидел в маленькой голой комнате.
Он почувствовал, что тяжело дышит, словно карабкался на высокую крутую гору. Руки сжаты в кулаки, зубы стиснуты, по ребрам течет холодный пот.
А было бы так легко, подумал он, так легко и приятно скользнуть обратно туда, где покойно, где царит настоящая теплая дружба, где нет настоятельной необходимости что-то делать.
Но он не должен так поступать, потому что впереди работа. Пусть это кажется неприятным, скучным, отвратительным – делать все равно надо. Потому что это не просто еще одна колония. Это прорыв, это прямая дорога к знанию, это уверенность в том, что человек больше не скован временем и расстояниями.
И все же надо признать, что опасность велика; сам человек оградить разум от нее не может. Надо сообщить все клинические симптомы этой болезни, чтобы на Земле ее изучили и нашли какое-нибудь противоядие.
Но что это – побочный эффект димензино или прямое следствие его? Ведь димензино всего лишь помогает человеческому мозгу, причем весьма любопытным образом: создает контролируемые галлюцинации, отражающие исполнение желаний.
Вероятно, за сотню лет человеческий мозг так хорошо овладел техникой создания галлюцинаций, что отпала необходимость в димензино.
Надо во всем разобраться. Он совершил длительную прогулку, и за много часов одиночества иллюзия не потускнела. Нужен был внезапный шок тишины и пустоты, встретивших его вместо ожидаемых теплых приветствий и смеха, чтобы развеять туман иллюзии, который окутывал его многие годы. И даже теперь иллюзия затаилась, действовала на психику, стерегла за каждым углом.
Когда она начнет тускнеть? Что надо сделать, чтобы полностью избавиться от нее? Как ликвидировать то, к чему он привыкал целый век? Какова опасность… может ли сознание преодолеть ее или придется снова невольно уйти от мрачной действительности?
Он должен предупредить роботов. Надо поговорить с ними. Предусмотреть какие-нибудь чрезвычайные меры на тот случай, если к нему вернется иллюзия, предусмотреть решительные действия, если понадобится защитить его против его же воли.
Впрочем, хорошо бы выйти из комнаты, спуститься вниз по лестнице и обнаружить, что остальные ждут его, вино откупорено, разговор уже начался…
– Прекратить! – закричал Уинстон-Кэрби.
Выбросить иллюзию из головы – вот что он должен сделать. Не надо даже думать о ней. Необходимо очень много работать, чтобы не оставалось времени думать. Надо сильно уставать, чтобы валиться в постель и сразу крепко засыпать.
Уинстон-Кэрби припомнил, что надо делать: наблюдать за работой инкубаторов, готовить почву под сады и поля, обслуживать атомные генераторы, заготавливать лес для строительства, исследовать и наносить на карту прилегающую территорию, капитально отремонтировать корабль и послать его с роботами на Землю.
Он думал только об этом. Он намечал все новые дела. Он планировал их на многие дни, месяцы и годы вперед. И наконец почувствовал, что доволен.
Он владел собой.
Снизу донеслись голоса, и нить размышлений оборвалась.
Страх захлестнул его. Потом исчез. Вспыхнула радость, и он быстро направился к двери.
На лестнице он остановился и взялся рукой за перила.
Мозг бил в набат, и радость исчезла. Осталась только печаль, невыносимая, жуткая тоска.
Он видел часть нижней комнаты, он видел, что на полу лежит ковер. Он видел занавеси, картины и одно инкрустированное золотом кресло.
Уинстон-Кэрби со стоном повернулся и убежал в свою комнату. Он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной.
Комната была такой, какой ей и полагалось быть, – голой, бедной, холодной.
Слава богу, подумал он. Слава богу!
Снизу донесся крик:
– Уинстон, что с вами? Уинстон, идите сюда скорей!
И другой голос:
– Уинстон, у нас праздник! На столе молочный поросенок!
И еще один голос:
– С яблоком во рту!
Он не ответил.
Они исчезнут, думал он. Им придется исчезнуть.
Но даже когда он подумал это, ему страстно захотелось отворить дверь и броситься вниз по лестнице. Туда, где его снова ждали покой и старые друзья…
Уинстон-Кэрби почувствовал, что руки его за спиной сжимают дверную ручку так, будто примерзли к ней.
Он услышал шаги на лестнице и голоса, счастливые голоса друзей, которые шли за ним.
Священный походПеревод Н. Казанцевой
Долгое время я был просто деревенским дурачком. Теперь нет, – хотя они по-прежнему называют меня дебилом.
Теперь я гений, но это тайна.
Им знать ни к чему.
Пока ни к чему.
Ведь если они узнают, то начнут остерегаться.
А так – никому и в голову не придет меня заподозрить. Они видят все то же, что и прежде: шаркающую походку, пустой бессмысленный взгляд, невнятную речь. Порой приходится изо всех сил напоминать себе, что никто ничего не должен заметить, – а иногда я начинаю переигрывать, а это тоже плохо. Нельзя, чтобы возникли подозрения.
Все началось как-то утром.
За завтраком я сказал Ма, что иду рыбачить. Она не возражала. Ма знает: рыбачить я люблю. Когда я ловлю рыбу, обо мне можно не беспокоиться: я ни во что не вляпаюсь.
– Замечательно, Джим, – сказала она. – Поймай что-нибудь вкусненькое.
Я заверил ее, что нашел подходящее место.
– Буду у запруды сразу за участком Альфа Адамса.
– Только прошу тебя, не сцепляйся с Альфом, – сказала Ма. – Я знаю, ты его не любишь…
– Он первый начал. Придирался во время работы и с оплатой надул! И смеется надо мной.
Мне не стоило говорить – Ма всегда из-за этого переживает.
– Не обращай внимания. Вспомни проповедь пастора Мартина в прошлую субботу. Он говорил…
– Я помню. Только все равно злюсь. Почему они надо мной смеются?
Ма печально кивнула.
– Ни над кем нельзя смеяться.
Я жевал и думал. Пастор Мартин все толкует про уничижение и смирение. А сам-то ухлестывает за Дженни Смит, которая играет на органе. Да уж, языком молоть он силен.
После завтрака я поковылял в дровяной сарай за удочкой, и Бумс с другой стороны улицы поспешил мне на помощь. После Ма Бумс – мой самый лучший друг. Конечно, он не может со мной поболтать – только если понарошку, – зато он надо мной и не смеется.
Копая червей, я с ним заговорил. Спросил, хочет ли он сходить со мной на рыбалку. По нему было видно, что хочет, – и я перешел на ту сторону улицы: предупредить миссис Лоусон. Считается, что Бумс принадлежит ей, хотя бо́льшую часть времени он проводит со мной.
В общем, пошли мы. Я нес удочку и остальные снасти, а Бумс вышагивал у моих ног. Словно гордо заявлял всем: смотрите, смотрите, с кем я иду!
Мы прошли мимо банка; через большое окно было видно, как банкир мистер Пэттон сидит за своей конторкой. У него взгляд как у самого главного человека в нашем Маплтоне. Он и есть здесь самый главный. Я шел медленно, поэтому ненавидеть его получилось долго.
Мы с Ма не жили бы в такой развалюхе, как сейчас, если бы банкир Пэттон после смерти Па не отобрал у нас дом.
Мы с Бумсом прошли мимо участка Альфа Адамса: это ближайшая к городу ферма, – и я тоже поненавидел его немножко, не так сильно, как банкира Пэттона. В конце концов, он всего лишь придирался, когда я на него работал, и обдурил с оплатой.
Альф большой, задиристый и довольно хороший фермер, я так думаю. По крайней мере, денежки у него водятся. Он построил новый большой амбар. Не красный, как обычно, а белый с красной полосочкой. Вы только подумайте! Кто когда рисовал полосочку на амбаре?
Прямо за участком Альфа мы с Бумсом сошли с дороги и зашагали по пастбищу, держа путь к большой запруде в ручье.
Призовой бык Альфа герефордской породы пасся в другом конце выгона, и остальное стадо там же. Завидев нас, бык направился в нашу сторону – не враждебно, а просто настороженно, готовый броситься в бой, если кто-нибудь станет его задирать. Я быка не боюсь: летом, во время работы на Альфа, мы успели подружиться. Я гладил его, чесал за ушами.
Альф тогда орал, что я ненормальный придурок и что однажды эта махина меня прибьет.
– Доверять быку? Ты последние мозги растерял!
Бык подошел поближе, разглядел, кто идет. Он знал, что от нас не надо ждать пакости, поэтому развернулся и побрел обратно к стаду.
У запруды я начал рыбачить, а Бумс умчался вверх по течению, у него там были дела. Я поймал несколько рыбешек; затем клев почти прекратился, и мне стало скучно. Я люблю ловить рыбу, но только если она действительно ловится.
Поэтому я принялся размышлять. Вот если, например, очертить участок земли – скажем, десять на десять шагов – и внимательно его исследовать, то сколько там обнаружится различных видов растений? Я оглядел клочок земли вокруг себя: обычная трава, которая растет на пастбище, несколько одуванчиков, несколько побегов щавеля, пара фиалок да куриная слепота без цветков.