– Что они там растили на этой земле? – проворчал он. – Подчистую все высосали, считай, обглодали до косточки. Скажите, пусть удобряют, как следует, добавят извести, да и всего на свете, чтоб напитать, а пока там ничего нельзя выращивать.
К Питу съехались специалисты по почве, среди них несколько ученых из университета; чуть позже на той же неделе после серии крупных заголовков в газетах к нему наведалась и парочка чиновников. Но никто так и не сумел ничего выяснить. В итоге они сдались. Газетчики сперва порезвились как следует, а узнав, что эксперты разводят руками, умолкли.
Все это время вокруг воронки отирались зеваки. Они растащили половину всего песка, так что Пита история здорово обозлила.
– Засыплю эту воронку к чертям собачьим, с меня хватит! – сказал он мне, да так и сделал.
У меня дома тем временем все налаживалось. Папоротник понял, что нельзя выходить со двора. Весь день он усердно притворялся сорняком и больше не гонялся за детьми. Воцарилась тишь да благодать, никто больше не прибегал жаловаться. Но самое прекрасное, что и помойный пес больше носа не казал ко мне во двор.
Я разобрал и вновь собрал при Папоротнике электродвигатель. Не знаю, понял он хоть что-нибудь. Я хотел показать ему, как устроен двигатель, и попытался объяснить, что такое электричество. Дело застопорилось, поскольку я сам не особо соображал в этих вещах. Вряд ли Папоротник уяснил, что такое электродвигатель.
С автомобильным мотором получилось лучше.
В воскресенье мы вместе его разобрали и собрали. Папоротник крайне заинтересовался.
Мы проторчали в запертом гараже бо́льшую часть дня. Я бы лучше провел воскресный день на рыбалке, чем возился с машиной. Не знаю, стоило оно того или нет. Возможно, следовало поискать другие способы объяснить Папоротнику, на чем зиждется земная цивилизация.
Я порядком устал и не услышал звонок будильника, поэтому проспал на полчаса. Я на ходу натянул одежду и помчался в гараж за машиной. Увы, Папоротник разложил на полу детали мотора и усердно трудился, пытаясь их снова собрать, довольный, как слон. Рука у меня потянулась за топором, но я велел себе успокоиться. Запер дверь гаража и пешком пошел на работу.
Весь день я голову ломал, каким образом Папоротник проник в гараж. Неужели проскользнул туда накануне, когда я отвернулся? Или же сумел открыть замок? И интересно, в каком виде я найду машину, когда вернусь.
Я ушел с работы пораньше. Если придется заново собирать мотор, чем скорее примусь за дело, тем лучше.
Вернувшись домой, я убедился, что мотор собран. Папоротник притворялся сорняком во дворе. Выходит, он научился отпирать замок, ведь я закрывал дверь гаража, когда уходил.
Мотор, к моему удивлению, завелся. Я проехался по городу, чтобы убедиться, что все в порядке. Мотор урчал как ни в чем не бывало.
Для следующего урока я выбрал задачку попроще. Достал инструменты и показал Папоротнику, как делать скворечник. Не то чтобы мне нужен был еще один скворечник, в округе их и так было предостаточно, просто я объяснил, как мы работаем по дереву.
Он внимательно смотрел на меня, – и я вдруг почувствовал, что ему грустно. Я протянул к нему руку, чтобы спросить, в чем дело, но ощутил лишь глубокое горе.
Меня аж злость взяла. С чего вдруг Папоротнику пришелся по душе мотор машины, а обычный скворечник вверг его в такую печаль? Я понял это лишь спустя несколько дней, когда Папоротник увидел, что я рву цветы, чтобы поставить их в вазу на кухонном столе.
И тут до меня дошло.
Папоротник был растением. И цветы были растениями. Доски, из которых мы мастерили скворечник, тоже когда-то были растением. Я стоял там с букетом в руке, а Папоротник молча смотрел на меня, и я вдруг осознал, что он чувствовал, узнав, как мы обращаемся со всем живым на нашей планете, – вырубаем леса, едим овощи, делаем из растений одежду и лекарства.
Для него это было сродни тому, как если бы человек прилетел на другую планету и с ужасом обнаружил, что местные сперва выращивают людей, а потом их поедают.
Но Папоротник не злился и не боялся. Ему было грустно. А когда ему грустно, печальней вида представить невозможно. По сравнению с ним бассет с похмелья покажется радостным существом.
Если мы с ним когда-нибудь сможем поговорить по-настоящему о вещах вроде этики и философии, я надеюсь понять, что чувствовал Папоротник, попав на планету, где господствовал культ потребления всего живого. Наверняка он пытался мне объяснить, да только я не сумел до конца разобраться.
Мы сидели с ним на крыльце, глядя на звезды. Прежде Папоротник уже показал мне планету, с которой прилетел, – а может, просто бывал там. Теперь у меня в голове снова возникли нечеткие образы и реакции. Одно место было горячим и красным, другое – синим и холодным. Третье переливалось всеми цветами радуги, дарило ощущение покоя, словно от легкого ветерка, журчащих фонтанов и птичьих трелей в сумерках.
Ему, наверное, пришлось постараться, чтобы у меня перед глазами возник ясный и четкий образ – худосочное, поникшее растение, выглядевшее даже печальней Папоротника, когда ему грустно. Мне стало жаль бедолагу, и тут Папоротник подумал о доброте. А когда он думал о таких вещах, как доброта, грусть, счастье или благодарность, они лились из него нескончаемым потоком.
Он наполнил меня столь огромными добрыми чувствами, что мне стало казаться, будто меня вот-вот разорвет. И вдруг Папоротник начал расти. Он зазеленел и расцвел. Я никогда не видел ничего красивее. Его семена вызрели, коробочки лопнули, из них полетели по сторонам крошечные ростки, радостные и зеленые.
В моей голове поселилась странная мысль. Она бродила там несколько дней, пока я сомневался – вдруг я окончательно спятил. Я отмахивался от нее, но мысль никуда не исчезала. И тогда я решил попытаться.
Единственный способ избавиться от назойливых мыслей – поставить эксперимент.
Позади сарая рос самый жалкий розовый куст на свете. Почему он до сих пор не погиб, я понятия не имею. Он рос там всегда, я помнил его с детства. Я не выкопал его до сих пор лишь потому, что на клочке земли за сараем ничего толкового не посадишь.
Другого растения, которое столь нуждалось бы в помощи, мне не сыскать.
Я скользнул за сарай, пока Папоротник не видел, и встал перед кустом. Я начал думать о нем по-доброму, хотя неимоверно трудно думать добрые мысли при виде чахлого куста. Я чувствовал себя последним болваном и надеялся, что соседям меня не видно, однако продолжал свое дело. Время от времени я наведывался к кусту. Примерно через неделю я понял, что на самом деле полюбил его.
Дней через пять я заметил, что куст изменился. А через две недели из чахлого заморыша он превратился в пышный цветущий розовый куст, которым гордился бы любой садовник. Куст сбросил пожухлые листки, вместо них выросли новые и такие блестящие, словно их натерли воском. А затем на нем появились бутоны, и вскоре расцвели великолепные желтые розы.
Я сомневался, что это моя заслуга; Папоротник мог заметить мои потуги и помог мне. И я решил провести эксперимент там, где он не сможет вмешаться.
Несколько лет Милли пыталась вырастить у нас в офисе фиалку; к тому времени даже она готова была признать поражение. Я постоянно подшучивал над ее стараниями, а Милли злилась. Как и у розового куста, у фиалки была непростая судьба. Ее почти сожрали жуки. Милли забывала ее поливать. Я уронил цветочный горшок на пол. А посетители то и дело стряхивали в него пепел.
Конечно, я не мог уделить фиалке столько же времени, сколько кусту, но я останавливался перед горшком на пару минут и мысленно слал цветку лучи доброты. Через пару недель листья зазеленели, а к концу месяца фиалка впервые расцвела.
Тем временем образование Папоротника шло полным ходом.
Сперва он избегал заходить в дом, затем, когда стал доверять мне, отважился заглянуть внутрь. Надолго он там не задерживался – слишком многое напоминало ему о нашей потребительской цивилизации. Мебель, одежда, овсяная каша на завтрак, бумага, даже сам по себе дом – все было сделано из растений. Я нашел старую масленку, насыпал туда земли и поставил ее в углу столовой, чтобы Папоротник мог поесть в доме, если придет охота.
Приходилось признать, что у меня не вышло научить Папоротник общаться по-человечески. Возможно, кто-нибудь другой справился бы лучше. Вполне возможно. Но я понятия не имел, к кому обратиться. Я боялся, что меня просто высмеют. Страх перед насмешками – довольно глупая черта, свойственная людям.
С другой стороны, надо было подумать и о Папоротнике. Как он поладит с другим человеком? Едва я набирался храбрости что-нибудь предпринять, как мы оказывались на крыльце, смотрели на звезды и говорили – не о чем-то конкретном, ясное дело, он просто рассказывал мне, как умел, о счастье, о грусти, о дружбе. Вся моя храбрость сразу же улетучивалась.
Наверное, мы напоминали двух детей. Потерянных, странных, выросших по разным уголкам Вселенной. Им и хотелось бы поиграть вместе, да только ни один не знал ни правил игры, в которую играл другой, ни языка, чтобы объясниться.
Конечно, с точки зрения здравого смысла начать следовало с математики. Следовало показать пришельцу, что мне известно о том, что дважды два равно четырем. Что я знаю о Солнечной системе. Надо было изобразить Солнце и планеты, показать на Землю, чтобы он убедился, что я знаю и о Солнечной системе, и о космосе, и о звездах, а потом передать ему бумагу и карандаш.
Но что, если он не знал математики? Что, если наши дважды два равно четыре не несли для него никакого смысла?
Что, если он никогда не видел ни рисунков, ни чертежей? Если сам не умел чертить? Если видел, слышал, чувствовал и думал иным, непривычным для нас способом?
Для того чтобы достичь взаимопонимания с пришельцем, нужно начать с основ.
Что, если математика – не основа?
Тогда надо доискаться до основ.
Должны же быть какие-то основы, на которых зиждется Вселенная.