Мне кажется, я знаю на каких.
Меня научил Папоротник. Конечно, если я правильно его понял.
Счастье – это основа. И грусть основа. И благодарность, хотя и в чуть меньшей степени. Вне всякого сомнения, доброта. Возможно, что и ненависть, хотя мы с Папоротником не проверяли.
Быть может, что и дружба – основа. Во имя человечества надеюсь на это.
Тем не менее доброта, счастье и дружба вряд ли помогут понять конкретные вещи. Не исключено, впрочем, что в мире Папоротника все было иначе.
Близилась осень, и я раздумывал, куда деть Папоротник на зиму.
Устроить его в доме?
Он терпеть не мог сидеть в четырех стенах.
Как-то вечером мы расположились на крыльце, слушали, как стрекотали сверчки. Корабль подлетел бесшумно. Я не заметил его, пока он не поравнялся с верхушками деревьев. Затем он опустился ниже и завис между домом и сараем.
Я удивился, но не испугался. Впрочем, не слишком и удивился. В глубине души я знал, что друзья Папоротника в конце концов его отыщут.
Корабль завис где-то в футе над землей и поблескивал, однако, похоже, сделан он был не из металла – не по-настоящему твердый. Из него вышли три растения. Самое странное, что в корабле не было двери. Они просто-напросто вышли, и стены за ними сомкнулись.
Папоротник взял меня за руку и слегка потянул, давая понять, что хочет, чтобы я подошел к кораблю вместе с ним. Он мысленно утешал меня, пытался успокоить.
Я чувствовал, что растения переговариваются. Смысла я не улавливал, но понимал, что между ними течет беседа.
Папоротник все еще держал меня за руку. Его друзья подошли и взяли меня за другую руку, постояли немного рядом, посылая мне счастье и благодарность.
Папоротник еще раз поблагодарил меня напоследок, а затем они исчезли внутри. Я наблюдал, как корабль набирал высоту, пока не превратился в крошечную точку. Вскоре и она растворилась в ночи.
Я долго стоял, глядя в звездное небо. Счастье и благодарность постепенно истаяли, им на смену пришло одиночество.
Я знал, что где-то там их ждет корабль побольше. На нем другие растения, такие же, как то, что прожило со мной почти полгода, как те, что погибли в соседнем дворе. Я знал, что именно большой корабль вырыл ту воронку на поле у Пита Скиннера, чтобы запастись пропитанием.
Наконец я опустил глаза. У сарая цвел розовый куст. Я снова подумал об основах.
Что, если счастье и доброта, да и другие чувства, которые нам, людям, неведомы, значат для растений с далекой планеты то же самое, что значит для нас наука?
Розовый куст расцвел, потому что я думал о нем хорошие мысли. И фиалка в горшке обрела новую жизнь из-за человеческой доброты.
Глупо? Но ведь известно, что есть люди, у которых в саду и в огороде все растет как на дрожжах. О таких говорят «у них и камень зазеленеет».
Может, дело не в секретах садоводства, а просто эти люди искренне заботятся о растениях, любят их и относятся к ним с добротой?
Вот уже много лет мы воспринимаем растения на нашей планете как должное – растут себе и растут. В общем и целом люди не питают к ним особой любви. Просто сажают и сеют, потом пожинают плоды.
Когда на нашей перенаселенной планете наступит голод, что, если не будет нужды в ухищрениях опытных садоводов? Что, если всего-навсего забота и внимание способны дать растению силы к росту? Не стоит ли нам расценивать доброту как оружие против голода на Земле? И насколько больше пшеницы, например, можно вырастить, если фермер станет дарить ей свою любовь?
Звучит по-дурацки. Вряд ли эта идея найдет широкую поддержку, тем более в нашей потребительской цивилизации.
Как можно убедить растение в добрых чувствах, если вы растите его лишь для того, чтобы сожрать его, или сшить из него одежду, или порубить на доски?
В поисках ответа я подошел к желтой розе. Куст зашелестел, охорашиваясь, словно прелестная девушка, которая знает, что ею восхищаются, но не послал мне никаких чувств.
Счастье и доброта ушли. Осталось только одиночество.
Ох уж эти мне инопланетные сорняки – расстроят человека, даже овсянки с утра не поесть спокойно!
ЛулуПеревод В. Лопатки
Мы назвали робота Лулу.
Это была большая ошибка. Первая, но не единственная. И все же назови мы его иначе, все было бы в порядке.
Вообще-то Лулу – это РИП, то есть «робот для исследования планет». Космический корабль, командный пункт, синтезатор, анализатор, коммуникатор и все прочее в одном корпусе. Много-много всего прочего. В этом-то и проблема.
На самом деле Лулу в нас не нуждалась и в одиночку справилась бы гораздо лучше. Она могла исследовать планеты сама, но по правилам робот этого класса должен работать под наблюдением как минимум трех человек. Да и боязно отпускать робота, которого строили двадцать лет, потратив десять миллиардов долларов.
Надо признать, Лулу была просто чудо. Ее сенсоры за час собирали о планете больше данных, чем обычная экспедиция за месяц. А она не только получала данные, но и анализировала их, кодировала и записывала на пленку, а потом отправляла в Центр. Работала без передышки.
Хотя какие передышки? Она же просто глупая машина.
Я сказал «глупая»?
Нет-нет, ни в коем случае. Лулу даже умела разговаривать. И разговаривала – не умолкая ни на минуту. И еще она слышала каждое наше слово. Она читала через плечо и давала советы, когда мы играли в покер. Временами нам хотелось ее прикончить, вот только прикончить робота – особенно автономного – не так-то просто. Да и вообще Лулу стоила десять миллиардов, и только она могла вернуть нас на Землю.
Не поспоришь, Лулу отлично о нас заботилась. Она синтезировала, готовила и подавала еду, поддерживала нужную температуру и влажность. Она стирала и гладила одежду, а если надо – лечила нас: однажды дала Бену какую-то микстуру, и насморк за ночь как рукой сняло.
Нас было трое: Джимми Робинс – радист, Бен Пэррис – робомеханик, и я – переводчик, который не знает ни единого языка.
Мы назвали робота Лулу и горько об этом пожалели. Теперь уже никто не будет давать этим навороченным роботам имена – обойдутся номерами. Когда в Центре узнают, что с нами случилось, наверняка запретят имена под страхом смертной казни.
Впрочем, по-моему, главная причина в том, что Джимми у нас поэт. О его стихах могу сказать одно: иногда в них попадалась рифма. Но Джимми так старался, что у нас с Беном не хватало духу выложить ему все начистоту. Да и толку было бы мало. Чтобы Джимми прекратил писать стихи, его пришлось бы задушить.
Зря мы его не задушили.
Приземляться на Романтике тоже не стоило, но тут уж ничего не поделаешь. Эта планета значилась в нашем маршрутном листе под третьим номером, а раз так – надо приземляться. Такая у нас работа. Вернее, у Лулу – мы-то с ней просто для порядка.
Вообще-то названия у этой планеты не было, только координаты. Однако уже через пару дней мы окрестили ее Романтикой.
Я не ханжа, но описывать Романтику не стану. Наверняка Центр засекретил наши данные. Если любопытно, попытайте счастья и запросите исследовательский отчет по ЕР56-94.
Лулу справилась со своей работой на отлично, а я чуть мозг не сломал, проигрывая пленки, которые она отправила на Землю. Как переводчик, я должен был осмыслить то, что творилось на каждой планете, и передать это человеческим языком. А уж на Романтике творилось такое, что словами не передашь.
Хотя полученные отчеты анализирует Центр, у независимой оценки в полевых условиях есть свои преимущества. Впрочем, в этот раз от моего отчета было мало толку – с тем же успехом я мог бы просто ахнуть и сконфуженно покраснеть.
Мы наконец отчалили от Романтики, и Лулу взяла курс на следующую планету в маршрутном листе. Она вела себя слишком тихо – уже тогда следовало заподозрить, что что-то не так. Но мы так обрадовались, что не задавали лишних вопросов и наслаждались покоем.
Джонни корпел над стихотворением, которое у него никак не выходило, а мы с Беном играли в блекджек. Тут Лулу наконец прервала молчание:
– Добрый вечер, мальчики.
Ее голос, обычно энергичный и бесстрастный, звучал как-то не так. Я еще подумал, что динамики, наверное, барахлят.
Джимми погрузился в стихосложение, а Бен обдумывал, не попросить ли еще карту, поэтому отвечать выпало мне:
– Добрый вечер, Лулу. Как поживаешь?
– Отлично.
Ее голос чуть дрогнул.
– Вот и хорошо.
Я надеялся, что разговор этим и ограничится.
– Я поняла, что люблю вас, – заявила Лулу.
– Как мило с твоей стороны. Я тебя тоже люблю.
– Нет, я серьезно, – продолжала она. – Я все тщательно обдумала. Я вас люблю.
– И кого же именно? Кто этот счастливчик?
Я сказал это в шутку, хоть и был слегка озадачен. Лулу никогда не шутила.
– Всех троих.
Я зевнул.
– Отлично. Никто не будет ревновать.
– Вот именно. Я люблю вас троих, и мы сбежим все вместе.
Бен озадаченно посмотрел по сторонам, и я уточнил:
– Куда сбежим?
– Далеко-далеко. Где никто не сможет нас разлучить.
– Боже, – простонал Бен. – Думаешь, она…
Я покачал головой:
– Сомневаюсь.
Бен вскочил на ноги, опрокинув столик.
– Пойду посмотрю, – сказал он.
– Что случилось? – поднял голову Джимми.
– Это все ты со своей поэзией!
Я добавил несколько желчных эпитетов.
– Я люблю вас и буду любить вечно, – продолжала Лулу. – Я окружу вас заботой, и однажды вы полюбите меня в ответ…
– Заткнись, – велел я.
Вернулся Бен. На нем лица не было.
– Мы сильно отклонились от курса. Дублирующий пульт не работает.
– А может…
Он покачал головой:
– По-моему, его заблокировала Лулу. Если так, нам конец. Мы не вернемся домой.
– Лулу, – сурово начал я.
– Да, милый.
– Прекрати так со мной разговаривать!
– Я люблю тебя.
– Это все Романтика, – заявил Бен. – Набралась там всякой дряни.
– Романтика и стишки Джимми, – добавил я.