– Ну, может, это и не вполне точно утверждать, что я прогуливался…
– Тогда, черт возьми, объясните мне, где вы все-таки были. Я не отказываюсь исполнять свой долг в меру своего разумения, но мне вовсе не улыбается, если меня при этом выставляют дурачком…
– Не могу я ничего объяснить, шериф. Очень сожалею, но, право, не могу.
– Ну ладно. А что с веревкой?
– Это моя веревка, – ответил Дэниельс. – Я потерял ее сегодня днем.
– И наверное, тоже не можете ничего толком объяснить?
– Да, пожалуй, тоже не могу.
– Знаете, – произнес шериф, – за последние годы у меня была пропасть неприятностей с Беном Адамсом. Не хотелось бы думать, что теперь у меня начнутся неприятности еще и с вами.
Они поднялись на холм и подошли к дому. Машина шерифа стояла у ворот на дороге.
– Не зайдете ли? – предложил Дэниельс. – У меня найдется что выпить.
Шериф покачал головой.
– Как-нибудь в другой раз, – сказал он. – Не исключено, что скоро. Думаете, там и вправду был кто-то в пещере? Или у Бена просто воображение разыгралось? Он у нас из пугливеньких…
– Может, там никого и не было, – ответил Дэниельс, – но раз Бен решил, что кто-то был, не будем с ним спорить. Воображаемое может оказаться таким же реальным, как если б оно встретилось нам наяву. У каждого из нас, шериф, в жизни есть спутники, видеть которых не дано никому, кроме нас самих.
Шериф кинул на него быстрый взгляд.
– Дэниельс, какая муха вас укусила? Какие такие спутники? Что вас гложет? Чего ради вы похоронили себя заживо в этой дремучей глуши? Что тут происходит?..
Ответа он ждать не стал. Сел в машину, завел мотор и укатил.
Дэниельс стоял у дороги, наблюдая, как тают в круговороте метели гневные хвостовые огни. Все, что оставалось, – смущенно пожать плечами: шериф задал кучу вопросов и ни на один не потребовал ответа. Наверное, бывают вопросы, ответа на которые и знать не хочется.
Потом Дэниельс повернулся и побрел по заснеженной тропинке к дому. Сейчас бы чашечку кофе и что-нибудь перекусить – но сначала надо заняться хозяйством. Надо доить коров и кормить свиней. Куры потерпят до утра – все равно сегодня задавать им корм слишком поздно. А коровы, наверное, мерзнут у запертого хлева, мерзнут уже давно – и заставлять их мерзнуть дольше просто нечестно.
Он отворил дверь и шагнул в кухню.
Его ждали. Нечто сидело на столе, а быть может, висело над столом так низко, что казалось сидящим. Огня в очаге не было, в комнате стояла тьма – лишь существо искрилось.
«Ты видел?» – осведомилось существо.
– Да, – ответил Дэниельс. – Я видел и слышал. И не знаю, что предпринять. Что есть добро и что есть зло? Кому дано судить, что есть добро и что есть зло?
«Не тебе, – отозвалось существо. – И не мне. Я могу только ждать. Ждать и не терять надежды».
«А быть может, там, среди звезд, – подумал Дэниельс, – есть и такие, кому дано судить? Быть может, если слушать звезды – и не просто слушать, а пытаться вмешаться в разговор, пытаться ставить вопросы, то получишь ответ? Должна же существовать во Вселенной какая-то единая этика. Например, что-то вроде галактических заповедей. Пусть не десять, пусть лишь две или три – довольно и их…»
– Извини, я сейчас тороплюсь и не могу беседовать, – сказал он вслух. – У меня есть живность, я должен о ней позаботиться. Но ты не уходи. Попозже у нас найдется время потолковать.
Он пошарил по скамье у стены, отыскал фонарь, ощупью достал с полки спички. Зажег фонарь – слабое пламя разлило в центре темной комнаты лужицу света.
«С тобой живут другие, о ком ты должен заботиться? – осведомилось существо. – Другие, не вполне такие же, как ты? Доверяющие тебе и не обладающие твоим разумом?»
– Наверное, можно сказать и так, – ответил Дэниельс. – Хотя, признаться, никогда до сих пор не слышал, чтобы к этому подходили с такой точки зрения.
«А можно мне пойти с тобой? – спросило существо. – Мне только что пришло на ум, что во многих отношениях мы с тобой очень схожи».
– Очень схо… – Дэниельс не договорил, фраза повисла в воздухе.
«А если это не пес? – спросил он себя. – Не преданный сторожевой пес, а пастух? И тот, под толщей скал, не хозяин, а отбившаяся от стада овца? Неужели мыслимо и такое?..»
Он даже протянул руку в сторону существа инстинктивным жестом взаимопонимания, но вовремя вспомнил, что притронуться не к чему. Тогда он просто поднял фонарь и направился к двери.
– Пошли, – бросил он через плечо.
И они двинулись вдвоем сквозь метель к хлеву, туда, где терпеливо ждали коровы.
Смерть в домеПеревод Е. Корягиной
Старина Моз Эбрамс разыскивал своих коров, а нашел пришельца. Что это пришелец, он знать не знал, но существо было живое и явно мучилось, а Старина Моз, пусть там соседи и болтали всякое, не такой был человек, чтобы бросить больного в лесу.
Существо было жуткое – зеленое, блестящее, в каких-то фиолетовых пятнах, и даже издалека выглядело гадко. И вдобавок воняло.
Оно заползло, точнее, пыталось заползти, в густой орешник. Верхняя часть была уже в кустах, а прочее оставалось на виду. Какие-то отростки – наверное, руки – то и дело скребли по земле, однако существо так ослабло, что уже не могло сдвинуться с места.
Оно выло – не очень громко, так одинокий ветер стонет, гуляя по карнизам, – но не только зимний холод слышался в этом вое, а еще и отчаяние. У Старины Моза волосы на макушке зашевелились. Он постоял немного, прикидывая, как быть, а потом еще чуток, набираясь храбрости, – а между прочим, многие в округе считали, что храбрости ему не занимать. Только вот одной храбрости в таком случае маловато. Нужна еще немалая доля безрассудства. И все же этот чужак попал в беду, и Моз не мог его бросить, а потому подошел и опустился на колени.
Старина Моз вообще-то был человек непривередливый. И среди соседей чистюлей отнюдь не слыл. С тех пор как у него умерла жена – почти десять лет назад, – он так и жил один на своей не слишком чистой ферме, и его дом прямо в ужас приводил окрестных домохозяек. Раз в году – если руки доходили – он немножко там разгребал, хотя и без особого желания. Словом, запах пришельца подействовал на него не так сильно, как мог бы на других, зато еще как подействовал вид. Моз не сразу заставил себя до чужака дотронуться, а когда заставил, порядком удивился. Он ожидал, что существо окажется холодным или склизким или даже и то, и другое. Ничего подобного. Оно было теплое, плотное и на ощупь чистое. Мозу пришел на ум кукурузный стебель.
Он обхватил беднягу рукой и осторожно потянул из орешника, затем перевернул, желая увидеть лицо. Вместо лица было утолщение вроде цветка на стебле, а вокруг утолщения болталась какая-то бахрома, извивавшаяся, словно куча червяков.
Вот тут-то Мозу захотелось повернуться и бежать.
Но все-таки он чужака вытащил.
Потом присел, глядя на нелицо с бахромой из червей; от ужаса его как парализовало, – и ужас только усилился, когда ему показалось, что завывания исходят как раз от этих червей.
Впрочем, Старина Моз был человек упрямый. Попробуй-ка без упрямства сладить с такой захудалой фермой! Упрямый и в каком-то смысле бесчувственный. Хотя и не к чужой боли.
Наконец он смог поднять существо – не такое уж оно оказалось и тяжелое. Легче полугодовалого поросенка.
Моз направился по тропинке к дому; запах как будто сделался слабее. И стало уже не так страшно; дрожь отпустила.
Существо тоже успокоилось и лишь тихонько постанывало. Иногда Мозу казалось – может, и вправду только казалось, – что оно словно прижимается к нему, как голодный и напуганный ребенок прильнул бы к взрослому, пришедшему на помощь.
Вернувшись на ферму, Моз потоптался во дворе, раздумывая, куда нести больного – в дом или в хлев. Хлев, конечно, пристал бы ему больше – ведь это не человек, он даже дальше от человека, чем собака, или кошка, или больной ягненок.
Однако колебался Моз недолго. Отнес пришельца в дом и уложил в постель – то есть сам он это считал постелью, – рядом с кухонной плитой. Все аккуратно там расправил и натянул на больного грязное одеяло, а затем повернулся к плите и принялся дуть в очаг, пока в нем не зашевелились язычки пламени.
Затем старик придвинул к кровати стул и хорошенько, не спеша, рассмотрел то, что принес домой. Оно стало значительно спокойней и как будто в доме чувствовало себя лучше, чем в лесу. Моз подоткнул одеяло с удивившей его самого нежностью. Он задумался – какие, интересно, из его припасов годятся для существа; впрочем, даже знай он это, неизвестно, как бедолагу кормить – рта у того, похоже, нет.
– Ты не переживай, – толковал он гостю. – Теперь у тебя есть крыша над головой, а значит, все наладится. Я, конечно, в таких делах не больно-то разбираюсь, но что могу, сделаю.
День катился к вечеру; Моз увидал в окно коров, которых искал, – они сами прибрели домой.
– Мне нужно подоить и прочую работенку справить, – сказал он. – Скоро вернусь.
Старик подложил в огонь дров, чтобы кухня не выстыла, еще раз поправил одеяло, взял ведра для молока и пошел в хлев. Задал корму овцам, свиньям и лошадям, подоил коров. Собрал снесенные за день яйца, запер курятник. Накачал воды в бак. И вернулся домой.
Было уже темно, и Моз зажег масляную лампу, поскольку электричества не признавал. Когда к ним тянули линию, он отказался платить и подключаться, и многие соседи обиделись на него за строптивость. Ну и ладно.
Чужаку в постели не стало ни лучше, ни хуже. Будь то хворый ягненок или теленок, Моз знал бы, как с ним обращаться, но это ведь совсем другое существо. Как тут поймешь.
Он собрал себе ужин и поел, жалея, что не может накормить гостя. И не знает, как ему помочь. Вот принес он его в дом, держит в тепле, – а хорошо это или плохо для такого создания, Моз понятия не имел.
Он подумывал попросить кого-нибудь о помощи, но нельзя же просить, когда не знаешь, какая нужна помощь. А потом старик представил себя на чужбине, больного, измученного, – и никто не в силах ему помочь, потому что никто не знает, что же он такое.