Есть планеты, на которых человек не продержался бы и секунды – из-за огромного давления атмосферы или полного отсутствия таковой, из-за гравитации, отравляющих веществ и сотен других факторов. И каждая такая планета имеет ценность – экономическую, стратегическую, а нередко и ту, и другую. Человечество занималось строительством галактической империи. Чтобы защитить ее от вероятного, хоть пока и неизвестного врага, надлежало сосредоточить в своих руках все преимущества, не оставлять без внимания никакие ресурсы.
В галактике есть другая разумная жизнь – должна быть, чисто математически. Нет никаких гарантий, что она не окажется враждебной. Риск недопустим. К встрече с ней необходимо подготовиться.
Нельзя пренебрегать ценными планетами, на каждой должна быть человеческая колония. Пусть эти колонии растут и крепнут. Никто ведь не знает, когда начнется борьба. А если человек в своей естественной форме на таких планетах существовать не может – что ж, значит, форму надо менять. Пусть наши собратья обретут такие тела, которые будут приспособлены к любым, самым невероятным условиям существования, и продолжат дело Человечества.
Инструменты для этого уже есть. Человек научился выращивать кости, нервы, мышцы, железы, открыл тайны ферментов и аминокислот, прибрал к рукам все секреты построения живого тела – не только человеческого, любого. Биоинженерия стала точной наукой, ученые ловко выстраивали схемы организмов, идеально адаптированных под условия планеты назначения. У человечества все было готово для начала негуманоидной колонизации.
Все, кроме одного. Жизнь в рукотворные организмы вдохнуть никак не удавалось.
Тайна жизни стала наивысшим правительственным приоритетом. По далеким астероидам были разбросаны засекреченные лаборатории, в которых кипела работа. Биохимики, эндокринологи и прочие ученые трудились на затерянных в пространстве камнях под недремлющим оком космических патрулей и бесконечных правил, запретов и нормативных актов. Они искали жизнь в таинственной серой зоне, где мертвая материя отделяется от живой неуловимой гранью, и непредсказуемость этой грани способна свести с ума. Они работали с кристаллами и вирусами, которые секунду назад могли быть мертвы, а в следующий миг наполовину оживали, и никто не мог объяснить ни как это происходит, ни почему.
В высших эшелонах власти свято верили, что ключ к жизни существует, просто пока не идет человеку в руки, однако на секретных космических станциях росло и укреплялось странное и, возможно, ненаучное убеждение, что природу жизни не определишь формулой или уравнением, что она заключена в духе, в чем-то почти сверхъестественном, находящемся за пределами человеческого познания, и сами поиски в этой сфере являются кощунством – ловушкой, в которую человек в своей гордыне и ненасытном любопытстве заманил себя сам.
«А моя роль, – думал Байярд Лодж, – гнать их на слепой, безумный поиск того, что нам и не положено знать, на что мы не должны замахиваться ради собственного душевного здоровья. Они шепчут мне о своих страхах, возмущаются негуманностью нашей цели – а я их уговариваю и перевожу все в шутку. Я заставляю их работать и этим день за днем по крупице убиваю в них человечность. А потом с криком просыпаюсь оттого, что мой собрат обнял меня за плечи и предложил с ним выпить».
Он залпом опрокинул в себя виски и плеснул в стакан еще, на этот раз не разбавляя.
– Конечно, давай выпьем, дружище! – сказал Лодж монстру из своего сна. – Иди скорей! Я тебе налью!.. Ну что же ты? – звал он, озираясь. – Мы же все люди, правильно?
Бутылка стучала о край стакана в дрожащей руке.
– А нам, людям, следует держаться вместе!
После завтрака все собрались в салоне. Обводя взглядом лица, Байярд Лодж видел в них тщательно скрываемый ужас, чувствовал беззвучный крик, который каждый подавлял в себе, удерживал в железном плену дисциплины и хороших манер.
Кент Форестер не спеша раскурил сигарету и заговорил непринужденным тоном. Лодж, впрочем, прекрасно понимал, каких усилий стоила ему непринужденность.
– Необходимо обсудить случившееся. Нельзя переживать это молча.
– В смысле, рационализировать? – уточнил Сиффорд.
Форестер покачал головой.
– Обсудить, – повторил он. – Дело серьезное.
– В Спектакле вчера было девять персонажей, – сказал Крейвен.
– Девять и кит, – добавил Форестер.
– Вы намекаете, что один из нас мог…
– Я не знаю. Если кто-то действительно это сделал, пусть лучше признается. Мы тут все понимаем шутки.
– Жестокий юмор, – проговорил Крейвен.
– Но все же юмор, – подчеркнул Форестер.
– Я бы хотел думать, что это шутка, – объявил Мэйтленд. – Лично мне бы очень полегчало, знай я, что это чья-то шутка.
– Вот! – похвалил Форестер. – И я о том же! – Он оглядел собравшихся. – Ну что?
Все молчали.
Ждали.
– Никто не шутил, Кент, – сказал Лодж.
– Вероятно, шутник хочет сохранить инкогнито, – не сдавался Форестер. – Можно анонимно! На бумажках напишем.
– Давайте свои бумажки, – проворчал Сиффорд.
Форестер вынул из кармана сложенные листки, аккуратно разорвал их на полоски и раздал.
– Пожалуйста, отвечайте честно, – попросил он.
Когда бумажки были собраны, в большинстве из них стоял прочерк или значилось «нет». Одна гласила: «Это не я».
Форестер собрал их в стопку и вздохнул.
– Ну что ж, гипотеза отпадает. Признаюсь, я не питал особой надежды.
Крейвен тяжело поднялся на ноги.
– Мы тут думаем об одном, – начал он. – Так что можно уже и вслух сказать. Хотя тема малоприятная.
Он с вызовом посмотрел на всех по очереди, словно ожидая, что кто-то попытается его остановить. Все молчали.
– Генри никому не нравился, – продолжил Крейвен. – Не спорьте. Тип он был необаятельный. Сложный, как ни крути. Я общался с ним больше, чем любой из вас. Я согласился произнести речь на сегодняшней панихиде. И для меня это честь, потому что я его очень уважал. Он обладал такой целеустремленностью, таким упорством, каких редко сыщешь даже среди жестких людей. А еще он обладал этическими принципами. Со мной он иногда говорил – немного, по-настоящему, – а больше не делился ни с кем. Я знаю, что он был близок к открытию. И он боялся. Он умер, а ведь со здоровьем у него было все в полном порядке. – Крейвен посмотрел на Сью Лоуренс. – Так ведь? Он был здоров?
– Совершенно здоров, – подтвердила доктор Лоуренс. – Не с чего ему было умирать.
Крейвен повернулся к Лоджу.
– Вы общались с ним незадолго до его смерти.
– Да, за день или два. И вел он себя вполне нормально.
– О чем вы говорили?
– Да как обычно. О чем-то незначительном.
– О чем-то незначительном? – переспросил Крейвен с усмешкой.
– Хорошо, если вам угодно, он заявил, что не хочет продолжать. Что работа наша «богомерзкая». Именно так он и сказал. – Лодж посмотрел на всех остальных. – Что-то новенькое, правда? До такого словечка никто из вас пока не додумался.
– И в своем нежелании продолжать он был более настойчив, чем обычно?
– Да нет… – Лодж пожал плечами. – Он вообще впервые поднял эту тему. Единственный из всех.
– И вы уговорили его вернуться к работе?
– Мы обсудили такой вариант.
– Вы его убили.
– Возможно, – произнес Лодж. – Возможно, я всех вас тут убиваю. Или мы сами убиваем себя. Откуда мне знать? – Он обратился к Сью: – Как по-вашему, доктор Лоуренс, можно ли умереть от психосоматического расстройства, вызванного страхом?
– Клинически выявленных случаев такой смерти нет, – ответил Сьюзен. – Однако на практике… на практике, боюсь, все возможно.
– Он был в западне, – произнес Крейвен.
– Все человечество в западне! – не выдержал Лодж. – Если хотите искать виноватых, вините всех. Всю человеческую цивилизацию.
– По-моему, это к делу не относится, – вмешался Форестер.
– Еще как относится, и я вам сейчас объясню почему, – гнул свою линию Крейвен. – Я буду последний, кто поверит в существование призраков…
Элис Пейдж вскочила на ноги.
– Хватит! – крикнула она. – Хватит! Хватит! Хватит!
– Успокойтесь, мисс Пейдж, – сказал ей Крейвен.
– Но вы заявляете…
– Я заявляю вот что: если и бывает у призрака усопшего мотив – и даже, не побоюсь этого слова, право – остаться на месте своей кончины и мстить, это как раз тот самый случай.
– Сядьте, Крейвен! – рявкнул Лодж.
Крейвен помедлил и нехотя сел, злобно бурча себе под нос. А Лодж потребовал:
– Если вы видите какой-то смысл в продолжении этой дискуссии, будьте любезны опираться на факты, а не суеверные домыслы.
– Да нет никакого смысла, – произнес Мэйтленд. – Как ученые, исследующие саму природу жизни, мы не можем не признать, что смерть – это абсолютный предел и за ней нет ничего.
– Спорное утверждение, сами понимаете, – возразил Сиффорд.
– Давайте пока отложим этот вопрос, – спокойно предложил Форестер. – Потом к нему вернемся. Сейчас необходимо выяснить еще кое-что. Мы должны знать, какой персонаж принадлежал Генри.
Все затихли.
– Я не пытаюсь узнать, кто есть кто, – поспешил объяснить Форестер. – Просто методом исключения…
– Раздавайте бумажки, – сказал Сиффорд.
Форестер принялся отрывать полоски от листа, но тут Крейвен возмущенно заявил:
– Какие еще бумажки? Я на этот трюк не куплюсь, нашли дурака.
Форестер поднял на него глаза и переспросил:
– Трюк?
– Разумеется! И не отпирайтесь. Вы давно вынюхиваете.
– Я и не отпираюсь, – признал Форестер. – Если бы я не предпринимал попыток это выяснить, то не соответствовал бы своей должности.
– Не понимаю, зачем мы так стремимся сохранить это в тайне, – произнес Лодж. – В обыденной ситуации такая прихоть не имела бы значения, но ситуация далека от обыденной. Я считаю, надо раскрыть карты. И готов начать. Прямо сейчас назову свой персонаж, скажите только слово.
Все молчали. Лишь смотрели на него без всякого выражения – не было на лицах ни гнева, ни страха, вообще никаких читаемых эмоций.