Тогда он не торопясь начал подъем, глубоко увязая в сыпучем песке откоса, с трудом завоевывая каждый фут, надолго замирая, чтобы перевести дух и обследовать склон впереди снова, снова и снова.
Одолев откос, он осторожно двинулся к пещере с пистолетом на изготовку: кто знает, не выпрыгнет ли оттуда какая-нибудь нечисть? И вообще, что теперь делать: посветить в пещеру фонариком в надежде разглядеть, кто там? Или, недолго думая, вскинуть пистолет и полить все внутреннее пространство смертоносным огнем?
«Церемониться тут нечего, – убеждал он себя. – Лучше ухлопать безобидную тварь, чем пренебречь возможной опасностью…»
Он не слышал ни звука, пока когти хищника не заскрежетали по камню у него за спиной. Бросив быстрый взгляд через плечо, он убедился, что зверь совсем рядом, успел заметить разверстую пасть, убийственные клыки и крохотные глазки, пылающие холодной жестокостью.
Оборачиваться и стрелять было уже поздно. Было поздно предпринимать что бы то ни было, разве что…
Ноги Уэбба распрямились с силой, как рычаги, швырнув его тело вперед, в пещеру. Задев плечом об острый камень у входа, он распорол куртку и ободрал руку, зато очутился внутри, где стало просторнее, и покатился куда-то. Что-то задело его по лицу, потом он перекатился через кого-то, кто издал протестующий визг. В дальнем углу пещеры съежился какой-то тихо мяукающий комок.
Став на колени, Уэбб перекинул пистолет из руки в руку, повернулся ко входу лицом и увидел массивную голову и плечи зверя, который продолжал атаку, пытаясь втиснуться внутрь. Потом голова и плечи оттянулись назад, и на смену им пришла гигантская лапа, начавшая шарить по пещере в поисках укрывшейся там добычи.
Вокруг поднялся шум – Уэбб различил не менее десятка голосов, бормочущих на жаргоне пустыни:
– Человек, человек, убей, убей, убей…
Пистолет Уэбба изрыгнул огонь, лапа обмякла и нехотя выползла из пещеры, Большое серое тело отпрянуло, потеряло опору, и было слышно, как оно ударилось внизу о склон и покатилось по осыпи.
– Спасибо, человек, – шелестели голоса. – Спасибо…
Уэбб медленно сел, пристроив пистолет на колене. Теперь он расслышал, как вокруг со всех сторон шевелится жизнь.
Пот выступил у него на лбу, побежал ручейками по спине.
Что таилось в пещере? Кто был тут вместе с ним?
То, что они заговорили, не означало ровным счетом ничего. Половина так называемых животных Марса умела изъясняться на жаргоне пустыни, состоящем из двухсот-трехсот слов частично земного, частично марсианского, а частично бог весть какого происхождения. Ведь многие из этих животных были на самом деле отнюдь не животными, а выродившимися потомками тех, кто некогда создал сложную цивилизацию. Среди них «древние» достигали в прошлом наивысшего развития – недаром они до сих пор сумели в какой-то степени сохранить облик двуногих, – но существовали, видимо, и другие расы, стоявшие на более низких ступенях культуры и выжившие лишь благодаря миролюбию и терпимости «древних».
– Ты в безопасности, – услышал он голос. – Не бойся. Закон пещеры.
– Закон пещеры?
– Убивать в пещере нельзя. Снаружи – можно. А в пещере нельзя.
– Я не стану убивать, – откликнулся Уэбб. – Закон пещеры – хороший закон.
– Человек знает закон пещеры?
– Человек не нарушит закон пещеры.
– Хорошо, – произнес тот же голос. – Тогда все хорошо.
Уэбб с облегчением спрятал пистолет в кобуру и снял со спины спальный мешок, расстелил его рядом с собой и потер свои натруженные, в ссадинах и волдырях плечи.
«В это можно поверить, – сказал он себе. – Такое стихийное и простое установление, как закон пещеры, нетрудно понять и принять. Ведь этот закон исходит из элементарной жизненной потребности – потребности слабейших с приходом ночи забыть взаимные распри, перестать гоняться друг за другом и найти общее убежище от более сильных и свирепых убийц, от тех, что выходят на охоту после заката…»
Другой голос произнес:
– Придет утро. Человек захочет убить.
И еще голос:
– Человек соблюдает закон ночью. Утром закон ему надоест. Утром он начнет убивать.
– Человек не будет убивать утром, – заверил Уэбб.
– Все люди убивают, – объявило одно из существ. – Убивают ради меха. Убивают ради мяса. Мы – мех. Мы – мясо.
– Этот человек не будет убивать, – повторил Уэбб. – Этот человек – друг.
– Друг? – переспросил голос. – Мы не знаем, что такое «друг». Объясни.
Объяснять Уэбб не стал. Он понимал: объяснять бесполезно. Они все равно не осознают нового слова – оно чуждо этой пустыне. В конце концов он спросил:
– Камни тут есть?
И какой-то голос откликнулся:
– Камни в пещере есть. Человеку нужны камни?
– Завалить вход в пещеру, – пояснил Уэбб. – Чтобы хищники не могли сюда попасть.
Они не сразу уловили суть предложения, но наконец один из них решил:
– Камни – это хорошо.
Они принялись таскать камни и камушки и с помощью Уэбба плотно запечатали вход в пещеру.
Было слишком темно для того, чтобы что-нибудь толком разглядеть, но во время работы существа невольно задевали его, и одни были мягкими и пушистыми, а другие – чешуйчатыми, как крокодилы, и их чешуя обдирала кожу. Встретилось и существо, которое казалось не просто мягким, а рыхлым до отвращения.
Уэбб устроился в углу пещеры, прислонив спальный мешок к стене. Он с удовольствием забрался бы внутрь, но для этого пришлось бы сначала вынуть из мешка все припасы, а если он вынет их, то, ясное дело, к утру от них не останется даже воспоминания.
«Быть может, – обнадеживал он себя, – теплота тел существ, сбившихся на ночь в пещере, не позволит ей слишком сильно остыть. Она, конечно, остынет все равно, но, быть может, не настолько, чтобы холод стал опасным для жизни. Рискованно, да что ж поделаешь…»
Проводить ночи в дружбе, убивать друг друга и спасаться друг от друга с приходом зари… Они назвали это законом. Законом пещеры. Вот о чем бы книги писать, вот на что нет и намека во всех толстенных томах, которые он когда-либо прочел.
А прочел он их множество. Какими-то безмолвными чарами Марс всегда привораживал Уэбба, приводил его в восторг. Таинственность и отдаленность, пустота и упадок дразнили его воображение и в конце концов заманили сюда, чтоб он попытался хотя бы приподнять завесу таинственности, попытался нащупать причину упадка и, пусть приблизительно, измерить былое величие культуры, в незапамятные времена потерпевшей крах.
В марсианской археологии насчитывалось немало незаурядных работ. Аксельсон с его дотошными исследованиями символики водяных кувшинов, наивные подчас потуги Мейсона проследить пути великих переселений. Потом еще Смит, который годами бродил по этому пустынному миру, записывая смутные истории о древнем величии, о золотом веке, те истории, что нашептывали друг другу маленькие вырождающиеся существа. Разумеется, в большинстве своем это мифы, но где-то, в каком-то из мифов кроется и ответ на волнующие Уэбба вопросы. Фольклор никогда не бывает чистой выдумкой, в основе его обязательно лежит факт; потом к одному факту прибавляется другой, два факта искажаются до неузнаваемости, и рождается миф. Но в конечном счете за любыми напластованиями непременно прячется изначальная основа – факт.
Точно так обстоит, так должно обстоять дело и с тем мифом, где говорится о великом, блистающем городе, который возвышался над всем на Марсе и был известен до самых дальних его пределов. Средоточие культуры – так объяснял себе это Уэбб, – точка, где сходились все достижения, все мечты и стремления эпохи былого величия. И тем не менее за сто с лишним лет поисков и раскопок археологи с Земли не нашли и следа самого завалящего города, не говоря уж о Городе всех городов. Черепки, захоронения, жалкие лачуги, где в относительно недавние времена ютились уцелевшие наследники великого народа, – такого было хоть отбавляй. Но мифического города не было и в помине.
А ведь должен быть! Уэбб ощущал уверенность, что миф не может лгать: этот миф рассказывали слишком часто в слишком отдаленных друг от друга точках, рассказывали слишком многие и слишком разные звери, все, что некогда назывались людьми.
«Марс приворожил меня, – подумал Уэбб, – и все еще привораживает. Но теперь я знаю, что это смерть моя: только смерть способна так приворожить. Смерть на следующем переходе, уже занявшая свой рубеж. А то и смерть прямо здесь, в пещере: кто помешает им убить меня, едва забрезжит рассвет, просто ради того, чтоб я не убил их? Кто помешает им продлить свое ночное перемирие ровно на столько секунд, сколько понадобится, чтобы прикончить меня?..»
И что такое закон пещеры? Отголосок минувших дней, некое напоминание о давно утраченном братстве? Или, напротив, нововведение, вызванное к жизни веком зла, который пришел братству на смену?
Он откинул голову на камень, закрыл глаза и подумал:
«Если они убьют меня – пусть убьют, я их убивать не стану. И без меня люди уже убивали на Марсе сверх всякой меры. Я, по крайней мере, верну хоть часть долга. Я не стану убивать тех, кто приютил меня».
И тут он вспомнил, как подкрадывался к пещере, обсуждая с самим собой вопрос: заглянуть туда сначала или без долгих слов взять пещеру на мушку и выжечь в ней все и вся – простейший способ увериться, что там не осталось никого и ничего вредоносного…
– Но я не знал! – воскликнул он. – Я же не знал!
Мягкое пушистое тельце коснулось его руки, и он услышал голосок:
– Друг – значит не обидит? Друг – значит не убьет?
– Не обидит, – подтвердил Уэбб. – Не убьет.
– Ты видел шестерых? – осведомился голосок. Уэбб вздрогнул, отпрянул от стены и оцепенел. Голосок повторил настойчиво: – Ты видел шестерых?
– Я видел шестерых, – ответил Уэбб.
– Давно?
– Одно солнце назад.
– Где шестеро?
– В ущелье, – ответил Уэбб. – Ждут в ущелье.
– Ты охотишься на Седьмого?
– Нет, – ответил Уэбб. – Я иду домой.
– А другие люди?