Из тех, кто уехал, желающих вернуться не нашлось.
Однако за все годы отбора сумма представлений землян о Кимоне и его обитателях так и оставалась близкой к нулю. Источник информации был, как и прежде, один: письма, каждую неделю с завидным постоянством падающие на стол начальника Всемирной почтовой службы в Лондоне.
В письмах перечислялись зарплаты и гонорары, в сотни раз превышающие земные. А сколько там было восторгов касательно деловых возможностей, изумительной кимонской культуры и самих кимонцев! Только вот хоть какую-нибудь конкретную деталь про культуру и обитателей планеты авторы писем упомянуть забывали.
Вероятно, адресаты были не в претензии, ведь почти каждое письмо содержало пачку хрустящих новеньких банкнот. Совершенно законных – тонны урана, горы алмазов и слитки золота продолжали сыпаться на стол президента Всемирного банка.
Теперь каждая семья стремилась отправить на Кимон хотя бы одного своего члена, что обеспечило бы высокий престиж – а еще надежный доход оставшимся на Земле родственникам.
Естественно, при таком положении дел легенды о Кимоне множились. Заметная доля там изложенного была, конечно, просто фантазиями. Однако даже людям трезвым, не склонным слушать сказки, было совершенно ясно: Кимон может дать куда больше, нежели золото и алмазы. Ведь культура этой далекой планеты намного обогнала земную, а тамошние обитатели – ценой тяжких тренировок или от природы – все как на подбор обладают парапсихическими способностями. Кимон обладает технологиями, способными привести к перевороту в промышленности. А системы связи! А наука, а философские воззрения! Освоить бы все это – и можно только представить, какой скачок совершит человечество.
Мифы ширились; каждый интерпретировал их сообразно своим представлениям и строю мыслей; они ширились и ширились, и ширились…
Поскольку приглашение обменяться дипломатами все еще не поступало, земные чиновники смиренно ждали – и старались заслать на Кимон как можно больше народу. Впрочем, только лучших, ведь в конце концов даже самые махровые бюрократы поняли, что остальным путь заказан.
Почему вообще кимонцы пускают к себе землян, оставалось загадкой, ответ на которую еще предстояло найти. Не вызывало сомнений, что Земля – единственная планета в Галактике, удостоившаяся подобной чести. Конечно, и те и другие были гуманоидами – единственными в исследованном космосе. Собственного успокоения ради Земля предположила: раз две планеты идут примерно одинаковым эволюционным путем (разумеется, Земля сильно отстает), то ничего странного и нет.
И Кимон оставался галактическим Эльдорадо: вожделенной волшебной землей, планетой-грезой, страной у подножия радуги.
Селден Бишоп переминался с ноги на ногу посреди горы собственных саквояжей. Катер высадил его в каком-то парке: на Кимоне не было космопортов, как и многого-многого другого.
Он тоскливо провожал взглядом улетающий катер. Сейчас тот выйдет на орбиту, пристыкуется к лайнеру – и все.
Катер скрылся из глаз; Бишоп присел на чемодан и приготовился к ожиданию.
Парк был похож на земной, только если судить в общем. Каждая отдельно взятая деталь имела еле уловимое отличие, не позволявшее забыть: это чужая планета. Слишком гибкие стволы у деревьев, слишком яркие лепестки у цветов, трава на оттенок иная. Птицы – если это птицы – напоминают скорее своих предков-рептилий: перья расположены не по-земному, да и цвет оперения какой-то странный. Ветерок несет непривычные ароматы, а для цвета окружающих предметов Бишоп и названия подобрать не смог.
Сидя посреди парка на чемодане, он старался пробудить в себе энтузиазм: отбивал пальцами бодренький мотив, даже насвистывал. Ведь свершилось! Наконец свершилось! Он на Кимоне!.. Однако самым сильным испытываемым им сейчас чувством была радость, что двадцатку удалось сохранить в неприкосновенности.
Наличные очень нужны, надо продержаться во время поиска работы. Однако, успокаивал он себя, ждать долго не придется. Конечно, первое же предложенное место он хватать не будет; осмотрится немного и выберет подходящее. А это займет какое-то время.
Раздумывая об этом, Селден жалел, что денег так мало. Двадцать кредитов! Надо было подсократить расходы, – но тогда пришлось бы покупать чемоданы не такого высокого качества, брать готовые костюмы вместо пошитых портным и так далее. Сейчас он производит самое лучшее впечатление – а денег на хорошее впечатление не жаль.
Возможно, стоило взять в долг у Морли. Тот одолжил бы любую сумму, вернуть можно было бы с зарплаты. Но Бишоп не хотел просить: ведь чтобы просить – в этом-то он сейчас мог признаться, – пришлось бы отойти от своей новоприобретенной респектабельности заслужившего Кимон человека. Показывать свою сладость никак нельзя; все смотрят на ему подобных снизу вверх. Все – даже Морли.
Он вспомнил их последнюю встречу. Интересно, чего в ней было больше: дружеского участия или служебного интереса?
Морли пошел по дипломатической линии. Он уже сделал неплохую карьеру и имел блестящие перспективы на будущее. Дипломат до мозга костей – с отличной хваткой, если верить ветеранам департамента. Поговаривали, что в Секторе девятнадцать его мнение по экономическим и политическим вопросам значит больше, чем мнение остальной молодежи. Аккуратные подстриженные усики и гладко причесанные волосы придавали ему честный открытый вид.
Они сидели в берлоге у Морли; все было уютно и по-дружески. А потом Морли встал и принялся мерить шагами комнату – как запертая пантера.
– Мы давние друзья, столько соли съели вместе…
Они улыбнулись друг другу и вспомнили съеденную вместе соль.
– Когда я узнал, что ты летишь на Кимон, – продолжил Морли, – я, само собой, страшно обрадовался. Я всегда радуюсь, если что-то развивается правильно. Однако для радости у меня была еще одна причина. Я сказал себе: вот наконец человек, которому по силам выяснить то, что нам нужно.
– Чего ты хочешь? – спросил тогда Бишоп.
Спросил, словно уточнял у Морли, скотч ему налить или бурбон. Впрочем, нет: такой вопрос он задать не мог: вся молодежь в отделе межпланетных отношений пила только скотч. Своего рода культ. Как бы то ни было, вопрос он задал обыденным тоном, хотя ощущал, что ничего обыденного в ситуации нет.
Шпионские страсти; высокие государственные интересы… На минуту стало зябко и страшно.
– Должен же быть какой-то способ расколоть эту планету! – говорил тем временем Морли. – А у нас пока не выходит. Кимонцы принимают победителей отбора – и всё! Ни остальные земляне, ни другие галактические расы их не интересуют. Вообще. Ни с одной планетой не установлены дипломатические отношения. На Кимоне нет официальных представителей ни одной – ни одной! – цивилизации. Похоже, они и не торгуют ни с кем. Да, мы по уровню развития гораздо ниже. Ну, и что? В давние времена на Земле более развитые нации признавали правителей и представительства тех культур, которые по развитию были ниже… Нет, должна быть еще какая-то причина!
– Ты хочешь, чтобы я все это разузнал?
– Нет, – ответил Морли. – Все не надо. Хотя бы подсказки. Где-то есть ключ к событиям. Рычаг, точка опоры. Дай нам такой намек, а остальное мы сделаем сами.
– Почему ты просишь меня? Я ведь далеко не первый. Там тысячи землян.
– За последние пятьдесят лет мы беседовали со всеми уезжающими, точно так, как сейчас с тобой.
– И?
– Ничего. Или почти ничего. По крайней мере, ничего осмысленного.
– Орешек оказался не по зубам?
Морли кивнул.
– Едва попав на Кимон, все они забывали Землю… Нет, неправильно. Земля переставала быть для них главным местом. Они стали кимоноцентричными.
– Ты уверен?
– Нет конечно, – поморщился Морли. – Но лучшего объяснения у нас нет. Проблема в том, что поговорить с каждым мы могли только один раз. Никто ведь не возвращается. Разумеется, можно написать письмо. Можно намекнуть, дать толчок… Мы не имеем права просить в открытую.
– Цензура?
– Никакой цензуры, – хотя, возможно, мы просто не в курсе. Телепатия, вот в чем проблема. Попытайся мы воздействовать на чьи-то мозги, кимонцы сразу узнают. И вся проведенная работа пойдет насмарку. А рисковать нельзя.
– Но мне же ты говоришь.
– Ты забудешь. Несколько недель, и разговор останется где-то на задворках твоего разума. Станет фактом прошлого.
– Ясно.
– Не пойми меня превратно, – сказал Морли. – Тебе никто не предлагает искать ничего зловещего. Возможно, это совершенный пустяк. То, как мы расчесываемся, например. Какое-то одно обстоятельство – или, может, несколько мелких. И нам надо их знать.
Морли оборвал разговор так же резко, как начал, налил еще по рюмке, вновь сел и принялся вспоминать школьные деньки, знакомых девушек и выходные за городом.
В общем и целом вечер получился приятным.
Впрочем, приятель был прав: за прошедшие несколько недель Бишоп тот разговор ни разу не вспомнил. А теперь тем более стало не до того: он сидел на своих вещах посреди кимонского парка и с нетерпением ждал, кто его встретит.
И был готов к появлению кимонцев. Он знал, как они выглядят и что удивляться не стоит.
Однако когда рядом оказался местный, удивился.
Под два метра ростом, местный был о-очень похож на человека; нет, скорее, на прекрасного античного бога.
Бишоп поднялся, и кимонец произнес:
– Мы вам рады. Добро пожаловать на Кимон, сэр.
Речь аборигена была такой же отточенной, как и его точеное тело.
– Благодарю вас, – сказал Бишоп.
И тут же осознал, что эти два слова здесь совершенно не подходят и что на фоне речи кимонца его собственная речь звучит скомканно и невнятно. Да и сам он… Весь какой-то помятый, взъерошенный.
Он неловко полез в карман за бумагами, долго их там нащупывал, потом наконец выкопал – выкопал точное слово – и протянул собеседнику.
Кимонец быстро провел по ним пальцами.
– Мистер Селден Бишоп. Очень рад познакомиться. Ваш коэффициент интеллекта, айкью, сто шестьдесят; более чем удовлетворительно. Результаты экзамена, если мне позволено их оценить, великолепны. Рекомендации на уровне. Разрешение на иммиграцию в порядке. И я вижу, вам не терпится.