Почтовик стоял на столе в гостиной. Бишоп сел и начал составлять письмо. Сначала приветствие:
Дорогой Морли…
Он снова встал и принялся мерить шагами комнату.
Что написать?
Что он вообще может написать? Что благополучно прибыл и уже получил работу? Что за нее платят сто кредитов в день – в десять раз больше, чем человек его положения может получить на Земле, хоть из кожи вылези?
Он снова вернулся к почтовику.
Просто извещаю тебя, что благополучно прибыл и уже получил работу. Не слишком хорошую, но мне платят сто кредитов в день, и это лучше, чем я мог надеяться на Земле.
Бишоп снова встал и начал кружить по помещению.
Надо еще что-то написать. Одного абзаца мало.
Он даже вспотел.
Что же такое добавить?
Бишоп вернулся к столу.
Чтобы как можно быстрее изучить здешние порядки, я взялся за работу, которая дает мне возможность контактировать с кимонцами. Я считаю, это прекрасная раса, но порой их трудно понять. Нимало не сомневаюсь, что скоро войду в курс дела и тогда буду по-настоящему наслаждаться общением с ними.
Он рывком отодвинул стул и уставился на листок.
Надо признать: тысячи писем, которые он читал еще на Земле, выглядели в точности так же.
Тысячи прежних счастливчиков так же писали свое первое письмо с Кимона, сочиняя вежливые сказочки, разбавленные чуть приукрашенной ложью: ведь правда уязвляла их гордость. И так же подбирали слова, способные замаскировать грубую правду. Ведь не напишешь:
Я развлекаю и забавляю местную семью. Я рассказываю им сказочки и позволяю над собой смеяться. Я делаю это, поскольку не готов признать, что выдумка про Кимон – ловчая яма и я в нее вляпался.
Невозможно ведь такое писать! Или такое:
А я терплю и не посылаю их к черту. Пока они платят мне сотню в день, могут потешаться сколько угодно. Денежки капают, и плевать я хотел на все.
Дома он был одним на тысячу. Дома о нем говорили понизив голос: ведь он выиграл главный приз.
Бизнесмены на борту лайнера делали ему комплименты и предлагали миллиарды, если вдруг понадобится финансирование.
Во время последней встречи Морли шагал из угла в угол. Морли просил любую мелочь. Зацепку. Точку опоры. Все, что угодно, вместо каменной физиономии, которую поворачивает к Земле Кимон.
Письмо надо закончить.
Бишоп снова сел за стол.
Позже напишу подробнее. Сейчас мне пора бежать.
Бишоп нахмурился.
Что бы он сейчас ни написал, все будет полуправдой, а значит, ложью. По крайней мере, этот вариант ничуть не хуже любого другого.
Пора бежать: у меня встреча с клиентом. А надо еще подготовиться.
Часто тебя вспоминаю. Жду ответа.
Морли ему ответит. Пришлет радостное письмо, даже с некоторым налетом зависти: письмо неудачника победителю.
Ведь на Кимон хотят все. В этом вся суть.
Невозможно сказать правду, когда все желали тебе доброго пути.
Невозможно сказать правду: ведь правда превратит тебя из героя во вселенского лузера.
И все письма из дома: гордые, завистливые, радостные оттого, что у тебя все в порядке, – это новые и новые цепи, которые привяжут тебя к Кимону и к вранью при Кимон.
Он спросил у буфета:
– Как насчет рюмочки?
– Да, сэр, – ответил буфет. – Одну секунду, сэр.
– Побольше и покрепче.
– Побольше и покрепче. Готово, сэр.
Они встретились в баре.
– Ба, да это наш Чистюля! – воскликнула Максин так, словно видела его вчера.
Бишоп сел рядом.
– Неделя почти прошла.
Девушка кивнула.
– Мы за тобой наблюдали. Ты отлично держишься.
– Ты пыталась мне рассказать.
– Забудь. Пустая была затея. Ни пользы, ни смысла. Но ты казался таким умненьким, таким юным… Мне стало тебя жаль, захотелось предостеречь. – Она взглянула на Бишопа поверх бокала. – В общем, зря я это.
– Наоборот. Мне стоило тебя послушать.
– Никто не слушает, – сказала Максин.
– Вот что непонятно, – произнес Бишоп. – Почему нет ни одной утечки? Конечно, я тоже понаписал в письмах всякого. И ни в чем не признался. И никто не признается. Однако за прошедшие годы…
– Мы все одинаковы. Как горошины в стручке. Избранные, как же! Упрямые, тщеславные, напуганные. Все мы попали сюда ценой тяжкого труда. Снесли препятствия, обошли соперников. Они ждут сейчас на Земле, не забывай, – те, кого мы обошли. Они ведь тоже изменились. Не понимаешь? У оставшихся тоже есть гордость, им больно. И если они узнают, как на самом деле обстоят дела… Ничего лучшего для них просто придумать нельзя. Вот о чем помнит каждый из нас, сидя за столом над листком бумаги. Мы представляем хохот тысяч проигравших. Их тихие ухмылки. И себя: притихших, смущенных, приниженных…
Она легонько похлопала его по плечу.
– Вот и весь ответ, Чистюля. Вот почему никто не пишет правду. Вот почему мы никогда не вернемся.
– Максин, подумай! Столько лет! Почти век прошел. И что, за все это время никто?..
– А смысл? Чтобы все потерять? Легкую жизнь, отличную выпивку. Наше грешное братство. И надежду. Надежду, не забывай. Всегда остается надежда, что мы сможем расколоть этот орешек.
– Думаешь, сможем?
– Не знаю, Чистюля. На твоем месте я бы на это не рассчитывала.
– Но ведь порядочные люди так не…
– А где ты нашел порядочных? Мы испуганы и слабы. И есть причина, согласись.
– Однако будущее…
– Умоляю, о чем ты? У некоторых здесь есть дети, и, знаешь, детям лучше, чем нам: они-то ничего другого не видели. Ребенок, если он раб с рождения, внутренне ощущает себя лучше, чем тот, кто когда-то знал свободу.
– Мы не рабы, – буркнул Бишоп.
– Конечно нет. В любой момент мы можем отсюда уехать. Стоит только подойти к местному и сказать: «Я хочу обратно на Землю». И всё. Одна секунда – фьють! – и готово. Точно так же, как отправляют письма. Миг – и ты у себя дома.
– Никто не уехал.
– Разумеется.
Они сидели и прихлебывали из бокалов.
– Помни мой совет: не думай. Только так можно выдержать. У тебя все отлично. Лучше, чем на Земле. Приятная легкая жизнь. Не о чем переживать. Хорошая жизнь, лучше и быть не может.
– Да, – сказал Бишоп. – Ты права, конечно.
Она покосилась в его сторону:
– Дошло?
И они еще выпили.
В углу несколько человек хором что-то распевали: репетировали. Чуть дальше ссорилась пара.
– Здесь слишком шумно, – сказала Максин. – Хочешь посмотреть мои картины?
– Картины?
– То, чем я зарабатываю на жизнь. На самом деле они ужасные, но никто не замечает.
– Конечно, хочу.
– Тогда цепляйся.
Он изумленно вытаращился на Максин.
– По-настоящему, конечно, не научиться. Однако освоить трюк-другой – оно как-то само выходит. И у тебя выйдет.
– Цепляться?
– В смысле, за мой разум. Не в физическом смысле, конечно. Обойдемся без лифта.
– Я не умею.
– Просто отпусти себя, – сказала Максин. – Мысленно расслабься и попробуй ко мне потянуться. Не пробуй мне помогать, все равно не сумеешь.
Бишоп расслабился и потянулся, гадая, правильно ли все делает.
Вселенная раскололась и затем вернулась на место.
Они стояли в другом помещении.
– Глупо с моей стороны, – сказала Максин. – Однажды я промахнусь и застряну в стене.
Бишоп подавился вдохом.
– Монти упоминал, что у тебя кое-что получается.
– Все равно до конца это не освоить, – вздохнула Максин. – Человеческая раса не способна… мы просто не дозрели. Чтобы развить такие способности, требуются тысячелетия.
Бишоп огляделся и присвистнул.
– Ничего себе!
Это вообще нельзя было назвать комнатой, хотя мебель здесь была. Стены тонули в дымке: на западе покрытые снегом горы, на востоке лесная река; везде цветы и цветущий кустарник, вырастающий прямо из пола. В комнате стояли голубоватые сумерки; где-то вдали негромко играл оркестр.
Буфет спросил:
– Мэм что-нибудь желает?
– Выпить, – распорядилась Максин. – Не слишком крепкое, мы уже распили бутылочку.
– Не слишком крепкое, – повторил буфет. – Одну секунду, мэм.
– Иллюзион, – объяснила Максин. – Иллюзион до последней детали. Однако красивый, ничего не скажешь. Хочешь берег моря? Он наготове, сто́ит только мысленно представить. Или заснеженные вершины. Пустыня. Старый замок. Все ждет своего часа.
– Как хорошо продается твоя живопись, – сказал Бишоп.
– Не живопись. Моя хандра. Начинай раздражаться, Чистюля. Ходи в унынии. Начинай думать о суициде. Самый верный способ. Раз! – и у тебя уже лучший люкс. Просто чтобы поднять тебе настроение.
– Хочешь сказать, кимонцы обепечивают тебе такие хоромы по собственной инициативе?
– Конечно. Их только побудить надо. Иначе будешь лохом – останешься куда запихнули.
– Мне и мой номер нравится. Но этот…
Она засмеялась:
– Разберешься.
Появились напитки.
– Садись, – предложила Максин. – Луну желаешь?
И за луной дело не стало.
– Можно заказать две или три. Предпочитаю одну – похоже на Землю. Как-то уютнее.
– Есть ведь какой-то предел, – сказал Бишоп. – Не могут же они постоянно улучшать тебе условия. Все равно наступит момент, когда даже кимонцы будут не в состоянии придумать что-нибудь новенькое.
– Ты столько не проживешь, – усмехнулась Максин. – Все новички недооценивают кимонцев. Вы думаете о них как о людях, как о землянах, только умеющих немножко больше. А это не так, совершенно не так. Они чужие. Чуждые. Как Человек-паук из комиксов, просто форма человекоподобная. И они научились правильно поддерживать с нами контакт.
– Но зачем им это? Зачем…
– Чистюля, – вздохнула она, – этим вопросом мы не задаемся. Если об этом думать, то можно свихнуться.
Он рассказал своим кимонцам о человеческой традиции устраивать пикники, и идея их зацепила. Его подопечные взялись за ее реализацию с совершенно детским восторгом. Нашли подходящее место на склоне горы: дикое, девственное, покрытое густым кустарником. Здесь тек ручей; вода его была прозрачна как стекло и холодна как лед, а по берегам росли цветы.