стибюле метро на Горьковской уборщица замывала кровь, должно быть, какого-нибудь забулдыги, разбившего голову о мраморную плитку, а вторая снимала ее в сторис, спрятавшись за столбом.
Я очень устала. Ты только не уходи. Очень устала. Не уходи. Очень.
Не уйду. Спи.
Север изо всех сил пытался быть тихим, но его слишком штормило. Для того чтобы проснуться пьяным в девять утра, требовалось особенное везение, и оно у него было.
Уронив с тумбочки связку ключей, собрав плечами все дверные косяки и едва не наступив на собаку, он утвердился на табурете, который хоть и шатался, но не падал. До шкафчика с лекарствами оставалось несколько шагов, однако совершить такой подвиг немедленно он не смог – для решающего рывка требовалось набраться сил.
– Утро доброе.
Ну вот, все-таки разбудил. Измученная ничуть не меньше него, Вика пинком выставила из ванной ярко-оранжевый пластиковый таз и придвинула его так, чтобы в случае чего Север не смог промахнуться. Налила в стакан холодной воды из-под крана, бросила туда пару таблеток шипучего аспирина и поставила рядом – утренняя богиня утешения страждущих с отпечатком наволочки на щеке.
– Когда же это закончится? – тоскливо протянула Вика, глядя мимо Севера в окно. – Вчера как с цепи сорвался. Сидит и пьет, сволочь, сидит – и пьет. Да когда ж ты, думаю, уйдешь-то? Не уходит. Вы поссорились?
– Да нет… Не знаю, что у него в голове творится. Из-за той девочки переживает, наверное.
Помолчали.
– Он мне ночью сказал, что уйдет, как только отыщет кудельку, – припомнил Север.
– С чего он это взял?
– Не знаю. Чувствует. Ему под утро как-то плохо стало, он же двое суток никого на изнанку не провожал.
– А… – сказала Вика и потерла глаза. – Я-то думала, он работал. Из «Яда», опять же, исчез, не попрощавшись.
– Он не работал. Только бухал и трепался.
– Выяснил чего?
– Вроде бы… Там девчонка одна – Марина, которая у тебя машину угнала. Она на самом деле нормальная, – поспешно уточнил он при виде того, как демонически меняется лицо жены, – просто сирота, ей деньги нужны были. Все ведь хорошо закончилось.
– Да замечательно! Знаешь, сколько я за новое стекло отдала?
– Ну прости, прости, – забормотал он, ни в чем, по сути, не виноватый. – Так вот, Марина сказала, что куделька – это кто-то, кто похищает детей.
– У Марины слишком богатая фантазия.
– Дай телефон. Я покажу.
Север открыл «Телеграм»: «Мяль в кустах» нашелся сразу же. В описании говорилось, что Владимир Мяль – никакой не эксгибиционист, не хрен с горы и не любитель историй с трупным душком, а лично заинтересованный волонтер. Мялю можно было посочувствовать – среди прочих пропавших оказалась его племянница, дочь сестры. А в остальном никакой ценной информацией он, по-видимому, не обладал. На канале был и поименный список пропавших – от всех этих Лизонек, Лешиков и Аленок к горлу подступало кислое. Ниже шли фотографии, Север поскорее пролистал их не задерживаясь. Заметил только, что самой младшей – лет пять, а старшему не больше девяти.
– Просто ад, – прокомментировала Вика, которая смотрела поверх его плеча и что-то жевала. – Только вот знаешь… Это же разные районы города, ну, откуда они пропадали. Вот почитай: первая девочка, Снежана, ушла с детской площадки еще в прошлом году. Я помню, как ее искали. Про остальных ничего не слышала, ну-ка, дай посмотреть. В магазин за хлебом… Выбрасывать мусор… Кататься на велосипеде… и что? С чего он вообще взял, что их похитил один и тот же человек?
Она пренебрежительно бросила телефон на стол и откусила кусок лаваша.
– Их, может быть, вообще ничего не объединяет. И Мяль этот из кустов – параноик.
Северу не хотелось спорить, как не хотелось думать, смотреть, дышать и жить. Но ничего иного не оставалось.
– Там был еще Есми, – сказал он. – Брат Марины, который погиб в аварии, Северьян его не тронул, собственно, поэтому и нашел Марину… Неважно. Все Есми слышат «кудельку». Игнат сказал – это дети, детские голоса. Они где-то заперты и плачут.
– Неживые?
– Да.
– Дерьмовая история, – сказала Вика и подошла ближе, совсем близко, настолько, что коснулась его кончиком носа, и посмотрела прямо в глаза, в черноту зрачков, туда, где, по ее разумению, прямо сейчас спал, курил или писал стихи ненавистный второй. – Дерьмовая история, и очень в твоем стиле, отец Севериан, ничего получше ты найти не мог.
Север неловко и вскользь коснулся губами ее губ и отвернулся.
– Надо погулять с собакой.
– Может, хватит уже, а?
Чуткий на близость истерик Север прикрыл глаза и задышал глубже обычного.
– В святошу рядится он, а настоящий святоша – это ты, ты и твои невидимые вериги.
– Я предупреждал тебя об этом трижды. – Не выдержав бездействия, Север вышел в прихожую и стал перебирать висевшую на вешалке одежду в поисках поводка. Собака крутилась под ногами. Вика сердито наливала в термос растворимый кофе. – Когда рассказал о себе, и ты согласилась. Когда ты переехала ко мне и Северьян впервые подошел к тебе – и ты согласилась. И перед свадьбой я повторял, Вика, что между нами не будет ничего иного, – и ты снова согласилась, хотя могла бы уйти, и я понял бы тебя. Так зачем ты опять начинаешь?..
– Потому что не понимаю. Объясни мне, пожалуйста, кто и зачем наложил на тебя это… усмирение плоти? Почему, если ты трахнешь собственную жену, Северьян обязательно должен кого-то убить? А что, если это неправда? И ничего – ничегошеньки – не изменится?
– Северьян не должен никого убивать, – смиренно, ровным голосом проговорил Север. Он наконец изловил вертлявую Каллиопу и вынудил ее сидеть смирно, пока пристегивал к ее ошейнику карабин поводка. – Но в случае чего – сможет. Наш дорогой друг Северьян – нечисть. И я не хочу проверять. Вот только история с открытым окном не закончилась бы так мирно, Вика, если бы он перед уходом вдобавок пару раз врезал бы Олиному отцу, как собирался. Но не смог. Я удержал его. И сейчас не время давать ему свободу.
– Так когда? Когда будет время?
– Когда он уйдет.
По-утреннему несобранные, они вышли за дверь. Вика несла термос, Север – собаку. Когда Вика стала запирать дверь, Север прижал створку коленом, чтобы жене было проще справиться с замком.
– А до тех пор ты будешь просыпаться в синяках и шишках.
– Зато дома, а не в СИЗО, – сказал он, поняв, что волна откатилась, и поцеловал Вику в теплый затылок. – У тебя новый шампунь?
– Пообещай, что он уйдет.
– Уйдет, куда он денется. Рано или поздно…
– Если хочешь, – произнесла она спустя неловкую паузу, – у нас с ним больше ничего не будет.
Север спускался по лестнице вслед за собакой и молчал. Разумеется, он хотел. Хотел не видеть, как Северьян занимается любовью с Викой, и пусть это не залечит старые раны, но хотя бы новых не появится. Хотел, но не чувствовал за собой права настаивать. Он почти перестал надеяться. А Северьян не сдастся. Северьян пустит в ход свое трикстерское обаяние. И все вернется на круги своя, только гораздо хуже.
– Давай подумаем еще!
Викин энтузиазм пугал – Север начинал сожалеть, что рассказал ей про обещание Северьяна. Все могло пойти не так. Совсем не по плану. И тогда… Он не знал, что тогда.
Зашли в гастроном, купили сосиски в тесте и деликатесные консервы для собаки. В очереди к кассе стояли парень и девушка с лицами молодых идиотов – Север гнал от себя эти мысли, но они все равно возникали: на ней было фиолетовое платье на лямках с цветами, которые на подоле переходили в совсем уж непотребный хохломской мейд-бай-чайна узор, на нем – красная майка с надписью VANS, о которой создатели бренда Vans с их неповторимым духом Южной Калифорнии, скорее всего, даже не подозревали. Скейтбординг и парень – это дитя Абхазии – находились на разных друг от друга континентах. Она выглядела как жертва абьюза со сведенными к переносице глазами и жирными волосиками, собранными в хвост, он – как абьюзер, который подобрал ее, пьяную, в подворотне, и каждый вечер пристраивался между ее ног в ее же квартире. Черт, Севера тошнило от таких мыслей. Возле кассы она попросила ментоловый Kiss и расплакалась у парня на плече. Было мерзко. Ее слезы на его плече были мерзкими. Этим двоим нужно запретить рожать детей – таких же безмозглых, тупых и косоглазых. «Откуда в тебе это?» – испугался толерантный Север, который считал себя таковым.
Те двое вышли, присели на лавочку напротив высоких окон магазина и открыли пиво. Десять утра. Если бы их обоих не было на свете, ничего бы не изменилось. Ничего бы не изменилось.
– Идем, – позвала Вика. – Север! Идем!
Да, нужно было идти. Вот она, Черниговская – почерневшая, прибрежная, пренебрежная. По левую руку – особняки и доходные дома, по правую – река. Перешли дорогу, отыскали тенистый уголок под липами и спустили Каллиопу с поводка. Вика полезла за телефоном, долго искала его в холщовой сумке. Все это время Север думал: как похоже. Похоже на то, о чем он мечтал – липы, кофе, сосиски в тесте, собака. Семья…
– Умвельт, – сказал он, наблюдая за тем, как их собака трусцой огибает незнакомые деревья и кусты. – Так это называется. Мы видим одно и то же, но ее улица по сравнению с нашей – целый другой мир. Собака знает только собачьи вещи.[6]
– Это вроде бы трюизм, – сказала Вика. – В смысле даже ребенку понятно. Зачем придумывать термин для того, что и так все знают?
– Трюизм, – опешил Север. – Трю… Слушай, нам постоянно кажется, что все понятно и уже было. Все уже написано и сделано кем-то до нас, нет никакого смысла пытаться… Магия-шмагия. Да эти волшебники уже в печенках сидят! А потом книга про мальчика со шрамом на лбу завоевывает мир. Или вампиры. Кому вообще интересны… Да ладно, что там вампиры – мы где-то уже слышали про ВИЧ, геев и домашнее насилие. Трюизм, – произнес он растерянно. – Зачем повторять то, что уже сказано, верно? Зачем фотографировать грязь, которую мы каждый день видим, зачем смотреть спектакль про одержимого религиозного фанатика – разве мало их вокруг? Зачем опять про суицид, про школу, про избиение младенцев… Два года без вести пропадают дети, а пишет об этом какой-то Мяль в «Телеграм»-канале на сто подписчиков. Повторять – стыдно! Как дурак в эту толпу – все побежали, и я побежал. Толпа… Слово-то какое. Толпа тупа. Народ. Масса. Да хоть обкричись – никто не услышит, так?