– Там котик, – сказала Женя, указывая на чайник.
– Да! – засуетился Северьян. – Чаю хочешь?
– Завари ча́йку, – улыбнулась девочка. – Чайку. Это птичка.
– Да, я знаю. – Пока закипал чайник, сыпанул заварки – обычный черный, а, нет, с бергамотом, хорошо, пусть будет, плеснул кипятку, выбрал для нее самую красивую чашку из Швеции, Викину, с пучеглазым лосем в окружении сердечек. – С сахаром? Да, конечно.
Поставил перед ней чашку, положил на блюдце имбирный пряник в розовой глазури, один из целого набора, подаренного Вике кем-то из преданных посетителей «Яда» на восьмое марта.
– Вку-усно!
– Еще бы.
И пока Женя хлюпала чаем и хрустела пряником, совершенно, кажется, позабыв, что умерла и сидит на чужой кухне, не понимая, что она – растрепанные волосы-каре, маленькие пальцы, полотенце на плечах – умерла, Северьян согрел руки, чтобы ей не было холодно – он включил воду и держал их под струей до тех пор, пока они не стали теплыми, а потом подошел к ней и положил пальцы ей на глаза, и попросил – «закрой», она еще держала чашку, сказал – «пора спать» и надавил очень быстро, чтобы она ничего не успела понять, уткнулся лицом в пустое полотенце, обнял пустоту, но теперь у пустоты были лицо и имя.
– Я обещаю тебе, что больше никто не умрет, – произнес он и перестал быть.
Сон и не сон стали одинаковой пыткой. Обычное благо – забыться хотя бы на ночь, перенестись в никуда, скоротать время, ничего о нем не запомнив, – оказалось для Севера недоступным. Он помнил, как спалось ему в детстве, до того как Северьян сначала зачастил в его жизнь, а потом остался. Пустота, никаких сновидений. В долгой дороге, в очереди на коленях у мамы, в собственной постели, тепле и уюте, сладкая утренняя дрема под одеялом, вставай, в школу опоздаешь, нежные последние минуты перед тем, как вернется неизбежная тревога перед новым днем. Ночь не приносила ничего, кроме отдыха. Не заставляла чувствовать себя ничтожеством. Во сне его не бросали близкие люди, ему не изменяла любимая женщина, и он точно знал, что если уснул целым и невредимым, то уж точно не проснется избитым, с ссадинами на теле и гораздо более глубокими – внутри. И люди, которые причиняли ему боль – дразнили, толкали, ставили подножки и двойки в дневник, пинали по школьному двору портфель, отбирали выданные отцом деньги, – каждый вечер оставались там, за запертой дверью дома. Они не осмеливались пойти за ним, и сидеть за его столом, и жрать приготовленный мамой ужин на его кухне. Они терпеливо дожидались нового дня. Ему было где спрятаться. Хотя бы на время. Перевести дух, склеить модель корабля, дочитать главу, выучить параграф, лечь спать, проснуться и продолжить жить ровно с той самой точки, на которой была поставлена пауза. Поставлена им самим. Не Северьяном.
В кухне он обнаружил полотенце, брошенное на спинку стула, тарелку с крошками от печенья, лужицу чая на полу и Викину чашку возле раковины. Форточка была приоткрыта – пахло дождем. Север глянул на мокрый балкон и свои опустевшие клумбы, пощупал чайник – еще теплый, вспомнил Женю и сухие глаза Северьяна, чай, чай, чай, дождь, дождь, дождь. Раньше он любил дождь. В плохую погоду особенно удавались домашние дела, отложенные на потом. Неспешно и тщательно наводя порядок вокруг себя, он наводил его внутри. Дождь был индульгенцией на то, чтобы лишний раз не выходить из дома и не создавать иллюзию напряженной работы.
Он посмотрел в потолок. Люстру после ремонта вешал отец. Доверять это дело Северу Вика побаивалась, у нее вообще был пунктик на том, что все, прибитое руками Севера, рано или поздно обрушится им на головы. Польщенный высочайшим доверием, отец отправился в OBI за самыми надежными анкерными крюками. Серебристые, мощные, они и правда внушали доверие.
«Не упадет, – смеялся отец. – Хоть вешайся».
Север взял бумажную салфетку и тщательно промокнул пол. Убрал тарелку в мойку, отнес полотенце в ванную и повесил его на полотенцесушитель. Вышел в узкий коридорчик, соединяющий прихожую и кухню, вспомнил важное, выдвинул ящик для зонтов и перчаток – черная пластиковая коробочка с отвертками, как самая ненужная в мире вещь, лежала на дне. Север, кажется, впервые с момента покупки извлек ее на свет. Вернувшись в кухню, он поставил под люстру стул, с прищуром осмотрел ее основание, отыскал два крошечных винта и вернулся с подходящей отверткой. Возможно, в том, что он не умел создавать, Вика и не ошибалась, но для того, чтобы ломать, его знаний было вполне достаточно.
Открутив основание люстры, Север опустил его вниз – обнажился опутанный проводами крюк. На то, чтобы разобраться с каждым проводом, ушло бы не меньше половины дня, но на этот раз он твердо решил не сдаваться и орудовал отверткой до тех пор, пока не затекли шея и плечи. Дело шло на удивление споро. Север спустился, чтобы промочить горло чем-нибудь из Викиного бара. Выбрал ликер в пузатой бутылке из темного стекла, ненавязчиво сливочный и не приторный. Прочел на этикетке название – «Слезы писателя», Writer’s Tears. От сочетания света, цвета и смысла стало красиво. Покончив с винтами, Север аккуратно положил снятую люстру на стол, разогнал хлопья пыли и снова уставился на крюк. Скоро, совсем скоро он отдохнет. Осталось немного.
Веревки не было. Север обыскал и шкаф в прихожей, и кладовку, где за неимением лучшего места хранились книги. Сейчас часть из них лежала, упакованная в коробки. «Вика», – понял он. Собрала, но не смогла забрать сразу. Он не стал проверять, какие книги были настолько милы ее сердцу, что удостоились чести быть взятыми в новую жизнь. Заметил только, что в когорте избранных оказался «Собор Парижской богоматери» – найденный ими в заброшке на Ульянова, строгом и красивом доме с треугольной крышей и круглым чердачным окном. В те времена, когда они еще бывали где-то вместе не потому, что супруги иногда должны бывать где-то вместе, а потому, что им этого хотелось. Шли и смотрели по сторонам, сворачивали с выбранного пути, держались за руки, могли позволить себе не спешить по делам, своим собственным у каждого, – всему тому, чем хочется заниматься исключительно в одиночестве, и в этом состоит главный смысл.
Он погладил корешок, уложил книгу так, чтобы она точно не выпала, и вернулся мыслями к тому, зачем вообще полез в кладовку. Веревки не было. Однако ощущение, что в этот день ему удается все, о чем ни подумай, его не покинуло. В голове царила кристальная ясность. Север еще раз заглянул в кухню, чтобы прихватить нож, и вышел за дверь, которую даже не стал запирать.
На улице он мгновенно промок. Дождь оказался теплым и с духотой не справлялся. Север трусцой миновал газон и припустил к сараю с чуть подстершимся граффити на торце. Сбоку от него, на некогда асфальтированной, а теперь заросшей площадке между ржавыми столбами были натянуты веревки для сушки белья. Ими почти никто не пользовался, разве что Нонна Карленовна в солнечную погоду развесит связанные крючком циновки, или зимой, когда из-за снега не видно ни этой площадки, ни даже столбов, кто-нибудь непременно притащит огромный пыльный ковер, чтобы обсыпать его хрустящим снежком, избить мухобойкой и снова заключить в темницу до следующей зимы.
Воровато оглядевшись, Север двумя взмахами ножа срезал почти черную от грязи веревку, на бегу смотал ее через локоть и нырнул обратно в подъезд. Уже дома вытер лицо и волосы, осмотрел трофей – хорошая веревка, тонкая, но прочная. Обрезал лишнюю длину и начал вязать петлю.
Он подумал, что никогда больше не увидит дождя.
Да и солнца не увидит тоже.
Что Северьян не сдержит данное девочке слово, впрочем, он и так бы его не сдержал.
Он не увидит Северьяна.
Его не станет вместе с Севером.
Мысль об этом наполнила его нетерпением.
Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько уверенно.
Приладив свободный конец веревки к крюку, Север с силой дернул за нее, чтобы проверить прочность узла. Вроде бы еще полагалось мылить, но настолько подробное следование народным инструкциям казалось излишним. Затянется, куда ей деваться.
Петля покачивалась на крюке, будто плыла посреди сумрачной кухни, дождь шелестел по жести карниза. Север схватил телефон и дольше обычного выстраивал кадр. Оттуда, из прямоугольника фотографии, отчетливо тянуло холодом.
Еще сильнее приглушив насыщенность, сделав снимок почти черно-белым, он выложил его в «Инстаграм». Подписал отчего-то всплывшими в памяти словами стихотворения Пушкина из школьной программы: «Давно, усталый раб, замыслил я побег».
Будто в иной реальности, сам себе не веря – ни веревке на шее, ни обсыпанному каплями оконному стеклу, в которое смотрел, ни трели дверного звонка, которой уж точно неоткуда было взяться, – Север сосчитал до трех и оттолкнул стул.
# 14
Тонкая полоска солнечного света на потолке исчезла так, словно невидимую дверь, сквозь щель в которой она сочилась, захлопнула чья-то неумолимая рука. И сразу зашептало, зарядило сперва чуть слышно, потом все громче и громче, и покатилось вниз по водосточным трубам теперь уже свободно, уверенно, зло. Тревожно пахло нашатырным спиртом, кофе и коньяком. Скрипнул и покачнулся матрас. Даже это незначительное движение вызвало в желудке волну тошноты.
– Веревка оборвалась, – совсем рядом произнес голос Вики. – Ты собирался повеситься на гнилой веревке.
Север попытался ответить, но вместо слов вышло невнятное шипение.
– Тебя спас полицейский. Сказал, друг детства. Зашел совершенно случайно, хотел поговорить про изнанку. Услышал грохот, выбил дверь. Она у нас, оказывается, трухлявая.
Он закрыл глаза и крепко зажмурился, но реальность не желала подчиняться его попытке стать невидимкой.
– Как вся наша жизнь, Север, – сказала Вика. – Как вся наша жизнь.
– Ты-то как?.. – прошептал он на выдохе, теряя остатки сил.
Вика встала и прошлась по комнате.
– Надо думать, ты не делами моими интересуешься. Угу. Я увидела твой пост и позвонила, чтобы убедиться, что ты не идиот. Но увы! Трубку взял этот Влад. Так удивился, когда узнал, что жена. Близкие же вы друзья…