Была глухая ночь. Я поднял голову и огляделся. Затянутая тучами луна почти не давала света, и все же мне удалось кое-что рассмотреть: я лежал на пустынном песчаном пляже, а справа от меня, далеко впереди, мерцал робкий огонек костра.
Спасен! Неужели спасен?! Я медленно стал подниматься на ноги и с удивлением обнаружил, что конечности у меня целы. Тело, конечно, болело, но это давно уже стало для меня привычным — на такие пустяки не стоило обращать внимания.
Волнение на океане улеглось, и белая, словно фосфоресцирующая, полоса прибоя мирно шуршала метрах в двадцати от меня. Насколько хватало глаз, поверхность океана была чистой, ничто не указывало на то, что совсем недавно здесь затонула большая лодка. Но, может быть, меня отнесло слишком далеко от места крушения?
О том, как мне удалось спастись, я размышлять не стал, значительно важнее было решить, что делать дальше. Первым моим желанием было идти к костру, разведенному, по всей видимости, моими спасшимися товарищами. За время, проведенное в деревне Трех Лун, я привык к ним, и сейчас меня живо интересовало, кому из них удалось спастись, а кто нашел себе вечное пристанище на дне кормильца океана. Жив ли трусоватый и суеверный Нийо, упрямый оптимист Киви, до последней минуты старавшийся уверить как себя, так и своих ближних в том, что все обойдется, сумел ли добраться до берега Паоси — мужественный человек, прекрасный, хотя и опальный, капитан и непревзойденный стрелок из большого арбалета?
Я непроизвольно сделал несколько шагов в направлении зазывно сияющего огонька, но тут же остановился, сообразив, что подойти к костру — значит, вернуться в деревню. А для чего мне туда возвращаться? Напротив, я должен воспользоваться тем, что меня еще не обнаружили, и незаметно покинуть пляж. Пусть рыбаки думают, что я погиб, тогда руки у меня будут развязаны. Я смогу привести в исполнение свой план — добраться до западных купцов, и в то же время Тайши и ее сыновьям ничего не будет угрожать.
Теплый свет далекого костра манил меня, обещая уют и безопасность, но я решительно повернулся и зашагал на север. И сделал это как нельзя кстати, потому что, не успев еще пройти и полусотни шагов, я услышал за спиной громкие крики — запалив сигнальный костер, рыбаки отправились на розыски пропавших товарищей. Я прибавил шагу, и вскоре призывы их перестали достигать моих ушей.
Час за часом шел я вдоль пенной полосы прибоя, и усталость, исподволь копившаяся во мне, все больше давала о себе знать. Отяжелели ноги, в голове непрерывно и нудно гудело, глаза сами собой щурились, готовые вот-вот закрыться. Плащ мой остался в лодке, и меня начало знобить от свежего ветерка, то и дело налетавшего с океана. Чтобы укрыться от него, я решил отойти подальше от воды и только тут заметил, что характер местности изменился. Из песка, словно кости исполинских чудовищ, торчали обломки черных скал, иногда составлявшие причудливые скульптурные группы, а дальше, там, где кончался значительно сузившийся пляж, высились редкие искривленные деревья — потрепанный авангард наступающего леса.
Ночь была на исходе, тучи ушли, и в свете занимающегося дня окрестный пейзаж показался мне странно знакомым, и я почти не удивился, увидев среди корявых сосенок хижину старика Лэя.
Мне хотелось есть, хотелось согреться, спрятаться от ветра и утреннего озноба, хотелось заснуть под куском дерюги, но я свернул в лес, чтобы обойти жилище Лэя стороной. Он знал, что в конце концов я обосновался у рыбаков, — Тайши позаботилась сшить и отправить старику новые штаны взамен некогда одолженных мне, и теперь ему совсем ни к чему видеть меня. Похоже, он молчун, но если вдруг проговорится, будут у моей семьи в деревне большие неприятности. Кстати, имя, данное мне Се, тоже лучше забыть — в Западную гавань я должен прийти таким же, как и в первый раз, — человеком без прошлого. Во всяком случае, в беседе с Эрфу про рыбаков упоминать не следует — мало ли что может случиться.
— Я говорил, что ты сам все увидишь, если захочешь увидеть, и поймешь, если захочешь понять. — Эрфу подвинул мне блюдо с трехгранными орехами удлиненной формы: — Из-за океана, попробуй.
Я кивком поблагодарил гостеприимного хозяина и, следуя его примеру, взял орешек пальцами и раздавил его хрупкую скорлупку. Вероятно, это и другие лакомства, которыми был уставлен стоящий перед нами столик, Эрфу получил с одного из трех великолепных кораблей, что я вчера видел в гавани.
— Благодарю за рассказ, я услышал от тебя много интересного. Не думал, что Гуанли решит так скоро покинуть этот благословенный край. — По губам Эрфу скользнула тень улыбки. — Впрочем, я и сам в ближайшем будущем собираюсь на родину. А часть наших купцов отплывет не сегодня-завтра. Да ты, верно, знаешь — видел погрузку кораблей.
— Видел, — подтвердил я. — Превосходные корабли. Таким, наверно, бифэни не страшны.
— Да. Жаль только, что привозят они теперь мало товаров и много молодых дураков, которым неймется поскорее превратиться в шапу. Ну да это их дело. А какое у тебя ко мне дело? Не для того же ты пришел сюда, чтобы поделиться своими впечатлениями о Городе Желтой Черепахи? — Эрфу поднялся со складного стульчика и, не глядя на меня, прошелся по террасе.
Перед нами раскинулся замечательный парк. С бассейнами, водопадами, живописными дорожками, украшенными статуями и клумбами. Поражало в нем и обилие щедро плодоносящих фруктовых деревьев. Должно быть, когда Эрфу приходят мысли о том, что рано или поздно придется покинуть все это великолепие, ему становится очень грустно.
— Я действительно пришел к тебе по делу. Я кое-что узнал, побывав в Городе, но мне хотелось бы знать об острове еще больше. В частности, о Лабиринте. Наверное, тебе известно, как он появился, то есть почему обычная скала стала Лабиринтом?
— Нет. Этого никто не знает. Это произошло три поколения назад. Может, даже четыре. Свидетелей возникновения, или, может быть, лучше сказать, рождения Лабиринта уже нет в живых, а легенды об этом не более чем красивые сказки.
— А как они объясняют возникновение Лабиринта?
— Да никак. — Эрфу улыбнулся и склонил голову. Тяжелый подбородок его лег на грудь, а большой нос, казалось, опустился на подбородок. — Ну хорошо. Вот тебе легенда. — Он снова улыбнулся и пожал плечами, словно заранее снимая с себя всякую ответственность за достоверность рассказа. — Удивительное дело, и времени-то прошло всего ничего, а уже легенды сложили! Хотя, может, потому и сложили, что правды никто не знал, а объяснение найти хотелось.
Он еще раз прошелся по террасе и наконец опустился на стул.
— Значит, так. Жил некогда юноша, который был влюблен в известную городскую красавицу. Она его, ясное дело, не любила и в ответ на пылкие признания и клятвы только смеялась. Тогда юноша, будучи не в силах совладать с любовью, ушел в горы, надеясь, что там это у него получится. Однако дело все не шло на лад, и он прибегнул к последнему средству — стал молить Огненную Черепаху о том, чтобы она помогла ему позабыть холодную красавицу и обрести утраченный покой. А поскольку Огненная Черепаха была очень доброй, она удовлетворила его просьбу, превратив Дырявую гору в Лабиринт, дарующий облегчение всем страждущим. Вот одна из побасенок. Много ли в ней разумного?
А вот другая, — продолжал Эрфу. — Долгое время жители Города досаждали Желтой Черепахе, культ которой, как ты, вероятно, знаешь, пришел на смену культу Огненной Черепахи, просьбами сделать их жизнь долгой и счастливой. И поскольку Желтая Черепаха была не менее добра, чем ее предшественница, она помогала людям как могла: больных делала здоровыми, бедных — богатыми, уродов — красавцами. Но чем больше хорошего она делала, тем больше просителей к ней приходило. И тогда Желтая Черепаха, чтобы не возиться с каждой отдельной просьбой, решила удовлетворить их оптом и превратила Дырявую гору в Лабиринт. Ну как?
— Да, из этого не много можно извлечь. А кстати, почему Лабиринт так назвали?
— М-мм… Это уже сложнее. Была, правда, одна история… Сюжета не помню, но суть ее в том, что якобы, когда человек входит в Лабиринт, его больная душа покидает тело, и в него вселяется новая, здоровая. Она-то и меняет облик человека и продлевает ему жизнь. Она же и выводит его наружу, а старая, больная навсегда остается блуждать в темных закоулках Лабиринта.
— Значит, Лабиринт получил свое название, потому что в нем теряется частица человеческой души?
— Ну, если угодно, так. Но зачем тебе это нужно? Чем тебя так заинтересовал Лабиринт?
— А тебя он не интересует?
— Теперь нет. Насмотрелся, сколько «интересующихся» сгинуло в нем, превратившись в шуанов и шапу.
— Ясно. Значит, больше ты мне ничем помочь не можешь? — Я осторожно опустил в рот продолговатое ядрышко ореха. Ничего, похоже на фундук, только посолонее и подушистее.
— Почему же не могу? Мое предложение остается в силе — поступай ко мне на службу. За год поднакопишь добра — и со мной, за океан. А хочешь — продолжай мое дело здесь. Толковые люди всюду в цене.
— Толковые-то да. Я подумаю. А больше о Лабиринте ни у кого ничего узнать нельзя?
— Можно. У Желтой Черепахи. — Эрфу нахмурился, посмотрел на меня с сожалением и встал, показывая, что разговор окончен.
— У какой Черепахи?
— У той самой. Что живет в Озере Звездного блеска.
— А там и правда живет Желтая Черепаха?
— Естественно. Желания она, конечно, не исполняет, но с избранными людьми разговаривает. Ходят такие слухи — вернее, раньше ходили. Но чаще всего пожирает она любопытных еще до начала беседы.
— Шутишь?
— Нет, отчего же. Я и сам ее видел. Издали. Вылезло этакое чудище на городскую набережную и ждет собеседников. Истинная правда. Ей раньше там жертвоприношения устраивали. Потом некому стало, но она все равно иногда по утрам к старой кормушке наведывается.
— И разговаривает?
Эрфу, не присаживаясь, взял с блюда орешек, раздавил и кинул ядрышко в рот.