— Конечно, конечно, — угодливо закивал трактирщик. — Вы уж не взыщите, старый я стал, глаза ослабели, память что решето. Да и много лет прошло с тех пор, как благодетель наш уничтожил Железный Замок и снял чары с леса. Много лет… Я уж и не помню, был ли при нем слуга иль оруженосец.
— Ах ты, садовое пугало! Конечно, был! Я же во дворец весть о его гибели и доставил. Кстати, помнится, у тебя служаночка была оч-чень ничего!
— Манетта-то? Была, была… На ней женился купец из Лизано. Примерно через год после того, как принц уничтожил Железный Замок. Да вы, ваша милость, проходите в трактир, что на пороге-то стоять!
Войдя в зал, Джано небрежно кивнул компании купцов, шумно приветствовавших его появление, и с любопытством огляделся.
— Ого! Видать, дела твои поправились! Небось и ардаутское в запасе имеется?
— А то как же! Чего изволит ваша милость? Суп из головы осетра, заливное, пирог с олениной, седло барашка, любертский сыр, печеночный паштет?
— Выбирай сам, но чтобы было съедобно.
— В «Задорном петушке» посетителей не угощают чем попало, — с достоинством отозвался трактирщик. — Осенью здесь останавливался молодой король и не нашел, к чему придраться. А ведь мы даже не были предупреждены о его намерении заглянуть к нам, и обед ничем не отличался от обычного.
— Тебе повезло — молодой король равнодушен к еде. А что, хозяйка твоя еще жива?
— Тоза? Жива — что с этой пивной бочкой сделается! Вот уж кто оплакивал принца! Уж она-то вас наверняка вспомнит. Лиззи, Джилетта! Накрывайте на стол, — окликнул он хорошеньких девушек в белых передниках, жеманно хихикавших над шутками купцов.
Рыцарь отстегнул меч, положил его на лавку и сел за светлый, недавно выскобленный стол. Сделал вошедшему оруженосцу знак усаживаться рядом и снова обратился к трактирщику:
— Садись, Карлино, потешь нас забавным рассказом.
— Какие уж у меня рассказы. А вот заглянул к нам бродячий жонглер, может, хотите его послушать? — Трактирщик повернулся и крикнул в дальний угол зала: — Эй, любезный, не споешь ли знатному господину и почтенным купцам что-нибудь подходящее к случаю?
— Спою, — донесся ответ из угла. — О чем хотят слушать господа?
— Что угодно вашей милости? — склонился трактирщик к Джано. — Про походы и битвы или про прекрасных дам?
— Да мне как-то все равно. Ну, пусть хоть про дам.
— Про жгучие очи! Про пышные бедра! Про наших милашек! — недружным хором подхватили подвыпившие купцы.
— Ну что ж, слушайте. — Жонглер тронул струны и запел сильным низким голосом:
Коль не от сердца песнь идет,
Она не стоит ни гроша,
А сердце песни не споет,
Любви не зная совершенной.
Мои кансоны вдохновенны —
Любовью у меня горят
И сердце, и уста, и взгляд.[2]
— Славно поет. И голос почему-то кажется мне знакомым. — Рыцарь покосился на Карлино, но трактирщик только пожал плечами:
— Мало ли их по дорогам бродит! Может, уже слышали его где-то прежде. Если желаете, я могу узнать его имя.
Джано махнул рукой и потянулся к оловянным судкам и тарелкам, которыми проворные служанки успели уставить стол, — действительно, ну что ему за дело до имени бродячего жонглера! Трактирщик наполнил кубки темно-красным вином.
Вас, Донна, встретил я — и вмиг
Огонь любви мне в грудь проник.
С тех пор не проходило дня,
Чтоб тот огонь не жег меня.
Ему угаснуть не дано —
Хоть воду лей, хоть пей вино!
Все ярче, жарче пышет он,
Все яростней во мне взметен.
Меня разлука не спасет,
В разлуке чувство лишь растет.
………………………………………
Какой мудрец провозгласил,
Что с глаз долой — из сердца вон?
Он, значит, не бывал влюблен!
— Жаль, герцогиня Венсана его не слышит. Очень она любит этакие вот песенки, даром что супруг ее ни трактиров, ни жонглеров терпеть не может, — сообщил трактирщик.
— Да, хорошо жонглер поет, — подтвердил рыцарь, осушив кубок. Он достал из кошелька золотую монету и бросил ее на стол. — Передай ему, пусть прополощет горло. Да узнай, не хочет ли он служить у молодого короля. А то у короля такой хор безголосых набран, что от их пения на пиру кусок в горле застревает. Лягушек слушать и то краше.
Хоть мы не видимся давно,
Но и в разлуке, все равно,
Придет ли день, падет ли мрак, —
Мне не забыть про вас никак!
Куда ни поведут пути,
От вас мне, Донна, не уйти,
И сердце вам служить готово
Без промедления, без зова.
Я только к вам одной стремлюсь,
А если чем и отвлекусь,
Мое же сердце мне о вас
Напомнить поспешит тотчас
И примется изображать
Мне светло-золотую прядь,
И стан во всей красе своей,
И переливный блеск очей,
Лилейно-чистое чело,
Где ни морщинки не легло,
И ваш прямой, изящный нос,
И щеки, что нежнее роз,
И рот, что ослепить готов
В улыбке блеском жемчугов,
Упругой груди белоснежность
И обнаженной шеи нежность,
И кожу гладкую руки,
И длинных пальцев ноготки,
Очарование речей,
Веселых, чистых как ручей,
Ответов ваших прямоту
И легких шуток остроту,
И вашу ласковость ко мне
В тот первый день, наедине…[3]
Едва весеннее солнце позолотило окрестные поля, жонглер вышел из «Задорного петушка» и двинулся к Зачарованному Лесу. Выглядел он так же, как и большинство его собратьев по профессии: загорелое мужественное лицо, длинные волосы до плеч, широкополая шляпа с алой лентой на тулье. За спиной у него был дорожный мешок и лютня, имевшая очертания, непривычные для здешних музыкантов, а из-под тяжелого темного плаща выглядывал меч в кожаных ножнах.
Неторопливо шагая по хорошо наезженной дороге, жонглер с любопытством осматривался по сторонам. С тех пор как он был тут последний раз, многое успело измениться: крестьяне огородили общинный выпас забором из жердей, возле трактира предприимчивые хозяева возвели пекарню и кузницу, в которой, несмотря на ранний час, подручный кузнеца уже разводил огонь.
Жонглер улыбнулся — за годы бродяжничества по чужим землям он столько всего перевидал, что, казалось бы, из его памяти начисто должны были исчезнуть многие детали здешнего ландшафта, а вот поди ж ты, и мельницу эту у реки он помнит, и разлапистую сосну со сломанной ураганом верхушкой, стоящую, словно часовой, у въезда в лес.
Путник остановился, пытаясь припомнить, что же еще он увидит в лесу. Три старые березы, растущие из одного корня и напоминающие гигантский трезубец, дуплистый дуб-великан, около которого он оставил тогда Джано, который стал теперь рыцарем и важным человеком при дворе молодого короля. А потом… Потом, отойдя чуть в сторону от дороги, он выйдет к бурелому, за которым когда-то стоял Железный Замок. А потом?
Потом опять будут дороги, и другие страны, и другие земли, и люди, поющие совсем иные песни. И так бесконечно? Кто знает…
Жонглер, некогда бывший принцем Лотто, с наслаждением подставил запрокинутое лицо солнцу, словно хотел побольше вобрать его в себя, прежде чем войти под хмурые своды переставшего быть зачарованным, но не утратившего своего названия леса, и прошептал:
Чтобы стих вдохновенно звучал,
Запомните, песен творцы:
В любви им ищите начал,
Любовью скрепляйте концы.[4]
— Любовью скрепляйте концы… — повторил бывший принц и подумал, что если ему доведется когда-нибудь сложить песню о Спящей Красавице, то финал у нее будет совсем иной, чем в жизни. Впрочем, другим, вероятно, будет и начало. И вообще, очень может статься, что получится у него не песня, а что-нибудь другое. Например, волшебная сказка. А сказку, разумеется, следует начинать словами: «Жили-были король с королевой…»
1989 г.
Рассказы
Отпуск за счет фирмы
— Дик, не капризничай! Харистазы — это не только украшения для безмозглых дамочек, которым некуда девать деньги. Это новые приборы, новые лекарства, это, быть может, тысячи спасенных жизней! — Лаги перегнулся через стол и вперил в Ричарда Эстера горящий взгляд. — Ты… Ты один из лучших командиров Старателей, и, если ты от нас уйдешь, вывоз харистазов уменьшится по крайней мере вдвое. Да что я тебе говорю, ты сам все понимаешь!
— Понимаю. — Эстер побарабанил пальцами по зеркальной поверхности стола, в которой отражалось его длинное, дочерна загорелое лицо с тяжелыми веками, наполовину прикрывающими глаза. — Понимаю, что нужен вам, но я устал. Я хочу остаться на Земле. — Он поднялся, ослабил непривычный, душащий его галстук. — Мне надо отдохнуть, Крас. Ты знаешь, я давно отлетал положенное и никогда не жаловался, но теперь…
— Однако врачи говорят…
— Я читал медзаключение. Все там написано верно, я и теперь здоровее тебя, ну, скажем, — Эстер окинул взглядом тучную фигуру Второго Координатора, — раз в десять. Но дело не в этом. Внутри у меня что-то перегорело. Поверь мне, человеку с изношенной душой не выдержать работы на Пелее. Я не просто не хочу — я не могу взять на себя ответственность за группу.
— Хорошо, Дик, ты отдохнешь. Ты, конечно же, должен отдохнуть. Но потом, после, мы еще вернемся к этому разговору, ведь правда?.. — В голосе Краса Лаги прозвучали просительные нотки, и, вместо того чтобы отрицательно покачать головой, Эстер лишь неопределенно пожал плечами.
Зябко поежившись, он поднял воротник и шагнул в унылую морось. От длиннополого бежевого пальто — поверьте, это не крик, это последний писк моды — пахло чужим одеколоном, оно жало в плечах, путалось вокруг ног, и Эстер чувствовал себя в нем так же неуютно, как в силовом скафандре. Вп