Огонь жадно побежал по фате. Атталина заметалась, и горящая фата коснулась платья, тотчас занявшегося ярким пламенем. То был багровый, проворный и хищный огонь, ярый огонь-пожиратель. Его языки были как руки, смыкающиеся на Атталине, а всполох над фатой смеялся разинутым ртом и глазами.
Гертье прорвал оцепенение и бросился к жене.
Он действовал мгновенно, не раздумывая. Пригнувшись, Гертье подхватил с пола медвежий плащ и в развороте накинул его громадным крылом на жену, охватив её плащом всю.
Зажатый медвежьей шкурой, огонь умер сразу, остался лишь запах горелой материи и жжёного волоса. Стремглав убедившись, что ни язычка пламени не осталось, Гертье позволил плащу упасть к ногам.
— Гертье… Гертье… Гертье… — лепетала Атталина как безумная, изо всех сил прижимаясь к мужу и держась за него так, словно он мог исчезнуть. Но он был рядом. В глазах его остывал лунный свет, и с каждым ударом сердца тот фосфорический воин ярости, что ринулся ей на помощь, всё больше походил на человека. Седой пыльцой мотыльковых крыл опадал свет на складки медвежьего плаща и опалённое, покрытое выгоревшими чёрными разводьями платье. Из раскалённых добела глаз уходил свет каплями чистых слез, а локоны Гертье, взметнувшиеся в броске, как вымпелы на копьях летящей конницы, стекали на её горячее лицо.
— О Гертье! как я тебя люблю! — воскликнула она, и губы их встретились. Пыл, с которым Атталина целовала мужа, ошеломил его; так внезапен был переход от панического ужаса к всеохватному и упоительному счастью. Гертье не принадлежал к числу девственников, но то, что он испытал в этот миг, было во много крат сильней всех вместе взятых поцелуев, которые он дарил и принимал до сих пор. Ему довелось пережить пробуждение, когда он вдыхал пламя Рагнхильд, — а теперь проснулось сердце Атталины. Где та закрытая снежная дева, куда она делась? В объятиях Гертье была самая огневая из красавиц, страсть которой способна испепелять сердца.
Когда их скреплённые долгим поцелуем уста разомкнулись, ненадолго насытившись негой, известной лишь влюблённым, супруги смогли с неведомым доселе наслаждением полюбоваться друг другом.
Глаза их светились, как звёзды, жаждущие стать созвездием, а на губах был вкус огня.
Александр СивинскихЗакопай поглубже
Барак вздымался передо мной, будто дом — пожиратель людей из ночного кошмара. Да так оно, собственно говоря, и было. В эту двухэтажную хибару с заколоченными окнами только попади! Большой удачей будет, если назад выйдешь. Тем не менее я собирался именно войти. Более того, я собирался и выйти из него. Живым и по возможности невредимым.
Попрыгал на месте, попробовал, легко ли ходят кинжалы в ножнах, снял «моссберг» с предохранителя и спросил Мурку:
— Готова, девочка?
Мурка посмотрела на меня из-под чёрных косм и как будто кивнула.
— Тогда входим. — Я зажёг укреплённый на лбу фонарь, натянул респиратор и открыл тяжёлую, обитую изнутри кошмой дверь. — Да пребудет с нами ярость!
Мурка одобрительно рыкнула и рванулась вперёд. Ярости ей не занимать.
Внутри пахло мокрой землёй. Облупившаяся штукатурка, могильная темень, какие-то звуки, напоминающие постукивание тысяч крошечных коготков, — все как всегда. Никаких неожиданностей. Это хорошо. Мы с Муркой не из тех, кто любит неожиданности на охоте.
Первый кровосос попался нам сразу же, в коридоре. Несмотря на позднее утро, он ещё не спал. Как ни странно, среди упырей тоже имеются бедолаги, неспособные к здоровому сну в каморке уютного гроба. Частью это новообращённые, а частью, наоборот, старцы, мучающиеся бессонницей. Был ли этот старым или молодым, во тьме барака не разобрать.
Да нам и неважно.
Наверное, это всё-таки был желторотик. Опытная тварь почуяла бы нас заранее, а этот лишь хлюпнул, когда Муркины клыки разорвали его жилистую шею. Сделав дело, Мурка отпрыгнула в сторону. Из дыры в глотке кровососа ударила струя горячего пара. Издыхающий упырь буквально выкипел дочиста, и через пару секунд его опустевшая одежда шлёпнулась на пол мокрым комком. Даже сквозь респиратор я ощутил жуткую вонь тухлятины. Бедная Мурка, каково сейчас ей, с её нежным обонянием!
Впрочем, моя четвероногая напарница не стала ждать окончания процесса, а метнулась по лестнице на второй этаж. Следовать за ней смысла не было. Обычно наверху скрываются самые малахольные кровососы. Те, которые в чёткой вурдалачьей иерархии соответствуют армейским «духам». «Старики» и «дедушки» спят внизу. «Сержанты» и «старшины» — в подвале. «Офицеры» же, называемые также патриархами и матриархами, в таких хибарах не обитают никогда. Честно говоря, мне пока не приходилось с ними сталкиваться, чему я очень рад. Даже «старшины» — чертовски опасные противники. Что уж говорить об упырях, способных расхаживать под солнцем и неслышимым пением приманивать жертвы прямиком себе на ужин.
Первый наш крестник, сдохнув, переполошил, понятно, весь гадючник. Не успел я решить, в какую дверь зайти сначала, как выбор был сделан за меня. Из квартиры с сохранившимся номером три выперло нечто огромное, пузатое, однако довольно проворное. Определённо женского пола. В руке у толстухи был кривой, как ятаган, обломок стекла, и орудовала она им, будто заправский башибузук. Два раза крест-накрест рубанула зубастая тётка, и всякий раз кончик стеклянной сабли проходил в каких-то сантиметрах от моего лица. Оба раза я уклонялся играючи: реакции мне не занимать, да и ловкости тоже. Но мы ведь не на арене цирка, верно? К тому же клоунессе могли прийти на подмогу другие артисты. Поэтому, когда она махнула стекляшкой в третий раз, я поднырнул под её руку и перехватил кисть. Под пальцами оказалась субстанция, мало похожая на человеческую плоть. Что-то вроде пластилина, и только кости, сухожилия да суставы были на ощупь вполне твёрдыми.
Это ненадолго. По опыту знаю.
Вместе с кулаком противницы я повернул острие стеклянной сабли на сто восемьдесят градусов и толкнул толстуху-кровопийцу от себя. Сопротивляясь, она подалась вперёд — и наделась горлом на стекло, как каплун на вертел. Я едва успел отскочить в сторону. Гейзер горячего пара, в который превратилась упыриха, шипя, взметнулся до потолка.
Не слишком верьте, когда вам говорят, что вурдалака можно прикончить только серебром да осиновым колом. Чем угодно можно. Главное — знать, куда всадить клинок или пулю. Или клыки. Мы с Муркой знаем.
Следующие две квартиры оказались пустыми. Лишь следы когтей на стенах и полу да кучи тряпья в углах.
Зато за дверью с номером один меня ждал весьма тёплый приём. Сразу две твари, находившиеся в превосходной форме — худые, подвижные, зубастые, — рванулись на меня с разных сторон. Одна прыгнула с чудом сохранившегося шкафа, другая — из ближнего угла. Должно быть, намеревались привести в замешательство внезапностью нападения. Если бы у меня нашлось немного времени, я, возможно, даже пожалел бы их. За отсутствие изобретательности. Как уже говорилось, упыри всегда действуют однообразно.
Но времени у меня не нашлось.
Я выбросил правую руку с ружьём навстречу тому монстру, что прыгнул сверху. «Моссберг» рявкнул. Свинцовая сорокаграммовая пилюля с начинкой из химически чистой ртути влетела клыкастому прыгуну прямо в пасть. Башку ему разнесло, как фарфоровой кукле, попавшей под трамвай.
Второй тем временем успел не только добраться до меня, но и получить по морде сапогом. Человека такой удар отправил бы в нокаут, упырю же хоть бы хны. Впился в икру зубами и начал грызть. Не будь на мне сапог с укреплёнными кевларом голенищами, остался бы без ноги. Однако кевлар — замечательная штука, не напрасно его используют в бронежилетах. Пока тварь безрезультатно слюнявила сапог, я пригвоздил её кинжалом к полу. Проделывать это пришлось практически наугад. Первый упырь уже вовсю превращался в пар, и даже сильный фонарь не мог толком рассеять туман, заполнивший квартиру. Видимо, поэтому я попал кровососу в плечо. Он дико заверещал и начал скрести пальцами по кинжалу, по полу и по себе самому, отрывая от пола щепки, а от себя клочья гнилой кожи.
Пристрелить его было делом поистине милосердным. Что я немедленно и проделал.
Дождавшись, пока пар несколько рассеется, я выдернул кинжал из пола и обтёр его специально припасённой губкой. Губка была смочена в ружейном масле. Лучший дезинфицирующий состав в данных обстоятельствах.
Первый этаж зачищен. В подпол без Мурки соваться мне было неохота. Я, конечно, парень резкий и настоящий профи по части истребления нежити, но, когда имеешь дело с вурдалачьими «сержантами», лучше перестраховаться. У них резкости не меньше. Да и другие козыри в рукаве припасены.
— Мурка! — крикнул я, выйдя в коридор. — Где ты пропала? Жива?
Последний вопрос был, конечно, риторическим. Росомаха, разорвавшая раз в двадцать больше упырей, чем я имел подружек, вряд ли могла испытать затруднение с парой-другой кровососов-новобранцев.
Однако леденящего душу воя, который означал: «Все путём, чувак, моя часть работы выполнена на пять с плюсом», почему-то не раздалось.
Полный скверных предчувствий, я устремился наверх. Квартира наверху уцелела лишь одна. Остальные переборки обрушились, завалив этаж обломками досок, кусками штукатурки, обрывками обоев. Окна были заколочены и завешены многими слоями одеял и матрасов. Среди мусора исходили остатками пара две мокрые кучи одежды — останки убитых Муркой упырей. Больше ничего.
И никого.
Я вломился в уцелевшую квартиру… и едва не полетел вниз головой. В полу была огромная дыра. На первом этаже, точно под дырой, находилось небольшое помещение, что-то вроде чулана. Как я его проглядел, находясь внизу, ума не приложу. Наверное, вход туда был тщательно замаскирован. Кровососы, несмотря на общую тупость, иногда проявляют чудеса сообразительности.
По чулану медленно кружились, выбирая момент для броска, два ночных хищника. Лесной и городской. Росомаха и упырь.
В том, что тварь является «сержантом», а то и «старшиной», сомнений не оставалось. Голый, с синевато-серой, пупырчатой, как кирзовый сапог, кожей. Удлинённый череп, резко выступающая вперёд нижняя челюсть, почти полное отсутствие носа и волос, зато гигантские хрящеватые уши. Резко выпирающие лопатки, похожие на заготовки для крыльев. Непомерно раздутые суставы плеч, коленей и локтей. А главное — манера двигаться, напоминающая не то птичью, не то змеиную. Неожиданные ускорения, замедления и порывистые, словно клюю