- Прости, Саша, но все люди разные, - только и сказал он.
- Да, все разные. Одни помнят своих любимых всю жизнь, другие же предают их, предпочитая забыть, - зло проговорил Камаев.
- Нет, Саша. Одни люди предпочитают оплакивать себя и быть несчастными, а другие предпочитают радоваться жизни. Вот в чем различие.
- Это демагогия. Я оплакиваю не себя, а Лару и Жорика.
- Это неправда, - твердо возразил Борис. - Это ложь, которой ты себя тешишь. На самом деле ты оплакиваешь себя. Когда мы говорим, что горюем по умершим, на самом деле мы горюем о себе, неужели это не понятно? Нам плохо без них, мы без них тоскуем, скучаем, нам их не хватает. Мы хотим видеть их, осязать, разговаривать с ними. А их нет рядом, и мы от этого страдаем Понимаешь, о чем я говорю? Слышишь, сколько раз я употребил местоимение первого лица? Мы, нам… Речь все время идет о нас самих, а не о тех, кто умер. Нам плохо, НАМ! И мы от этого печалимся. А тем, кто ушел, им ведь не плохо. Если душа бессмертна, то она в небесах и ей хорошо. А если бессмертия души нет, то тем, кто ушел, вообще никак и уж в любом случае не плохо. Так чего о них горевать? Нет, Саша, ты горюешь о себе самом. Это был твой личный выбор, и ты имеешь на него право. Но ты не можешь требовать, чтобы мой выбор был таким же.
- Интересно, и что же выбрал ты? - презрительно усмехнулся Александр Эдуардович. - Ты мог бы остаться в Москве, но ты уехал в какую-то занюханную деревню, ты забыл Ларису, нашел там себе полуграмотную бабу с двумя детьми, которая стирает твои трусы, солит огурцы и разводит кур. Это твой выбор? Человек не имеет права радоваться жизни, когда умирают его близкие.
- Ты не прав, Саша. Если бы это было так, то только маленькие дети радовались бы жизни, потому что все мы довольно рано начинаем терять близких. Прабабушек и прадедушек, бабушек и так далее. На земле царило бы одно сплошное черное горе. А это ведь не так, согласись.
- Не передергивай, - поморщился Камаев. - Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Я говорю о предательстве памяти тех, кто ушел. Когда умирают наши родственники, мы не можем найти себе других. Мы не находим другую мать, другого отца, другого брата или сестру. И их память мы не предаем. А вот новую жену найти можно. И нового ребенка тоже. И это есть не что иное, как предательство по отношению к ним, циничное и отвратительное. Особенно если твои жена и сын погибли по твоей вине. А Лариса и Жорик погибли именно по твоей вине, и ты не имеешь права простить себя, ты должен мучиться этим до самой смерти. А ты, видишь ли, сделал выбор радоваться жизни! На их костях празднуешь! Неужели тебе не стыдно?
- Нет, - вздохнул Борис, - мне не стыдно. Я занимаюсь любимым делом, я лечу людей, спасаю их жизни, я дам счастье одной женщине и двум ее детям, у которых хотя бы часть детства теперь пройдет в полноценной семье. За что из всего перечисленного мне должно быть стыдно?
- Ты никогда не поймешь меня, - с горечью ответил Камаев. - Мы говорим на разных языках, и всегда говорили. Я - об одном, ты - совершенно о другом. Ты просто не хочешь меня понимать, потому что тебе нечего ответить. Можешь больше не приезжать сюда, тебе нечего делать на могиле Ларочки и Жоры. Ты недостоин права бывать здесь.
- Ты что, серьезно? - удивился Борис.
- Абсолютно. Считай, что я тебе запрещаю.
Безбородов пожал плечами, наклонился, поправил цветы на могиле, потом выпрямился и посмотрел на Камаева.
- Ты продолжаешь меня удивлять, Саша. Неужели ты в самом деле считаешь, что можешь хоть что-то мне запретить? Я живу и буду продолжать жить так, как считаю правильным. И на кладбище буду приезжать так часто, как сочту нужным. Если тебе это не нравится - это твои проблемы, не мои. И если тебе нравится жить в скорби и печали - это тоже твои проблемы и твой выбор, но никак не мой. И знаешь, что я тебе скажу, уже не как родственник, а как врач? Я бы на твоем месте задумался о том, почему ты сделал именно такой выбор, а не другой. Покопайся в себе. Если ты найдешь причину, тебе станет легче, это я тебе обещаю.
Борис повернулся и неторопливо пошел в сторону выхода. Александр Эдуардович провожал его взглядом, в котором презрение и ненависть смешивались с совсем другим чувством. У этого чувства, которое ощущалось так смутно и расплывчато, было вполне определенное название: страх.
Глядя в окно машины на непрекращающийся дождь, Настя подумала, что все-таки начальник оказался прав: в автомобиле ей сейчас было куда уютнее, нежели в электричке. Она ехала в Тучково, к родителям Милены Погодиной. Закончив работу на месте происшествия, следователь Давыдов быстро распределил задания: старший лейтенант Хвыля из криминальной милиции округа поедет куда глаза глядят, но раздобудет хоть какие-нибудь внятные сведения об Олеге Канунникове и о том, где его искать; подполковник Каменская отправляется к родственникам потерпевшей; а сам Федор Иванович решил, не откладывая, вплотную заняться Павлом Седовым.
- Конечно, из него свидетель сейчас никакой, - покачивая головой, говорил вполголоса Давыдов, - он в шоке. Но, с другой стороны, поскольку он вызывает у меня некоторые сомнения, отпускать я его от себя не могу, пока ты, Настюха, с Погодиными не поговоришь. Мало ли чего, а вдруг и правда у них сговор?
- Он что, родителям Милены не позвонил? - удивилась Настя - Не сообщил ничего?
- Да позвонил, позвонил. Но я все слышал. Ничего лишнего не сказал, я ж у него над душой висел все время. Так что ты, детка, давай-ка по-быстренькому езжай к ним и вытряси все, что сможешь. Там, конечно, тоже не сахарно будет, все ж таки люди такое известие получили… Охохонюшки, жизнь наша поганая… Ну да тебе не привыкать.
- Что там за семья, не знаете?
- Седов говорит, что мать, отец и брат-алкаш.
Всю дорогу до Тучкова Настя обдумывала предстоящий разговор, стараясь мысленно набросать несколько сценариев. Мать Милены, скорее всего, не сможет отвечать на вопросы, она пьет сердечные лекарства и рыдает. Брат, если он дома, уже напился, это и к гадалке не ходи, вопрос только в том, насколько сильно. Остается отец. Если он сидит возле жены, то с ним беседа, пожалуй, может получиться, а вот если успел присоединиться к сыну, тогда вообще полный караул. Ни на один вопрос она внятного ответа не получит. Значит, если так, то… начать с этого, потом перейти к этому… а если по-другому, то начнем вот так… Все равно будет тяжело, уж за двадцать-то лет работы в розыске Настя набралась опыта по этой части.
Погодины жили в панельной пятиэтажке без лифта, построенной лет сорок назад. Дверь ей открыл отец Милены
- Проходите, - глухо произнес он. - Быстро вы приехали. Я надеялся, что вы хоть до завтра время дадите, чтоб в себя прийти. Жене плохо стало, «Скорая» только что уехала, да и я не в себе. Неужели так обязательно сегодня нас допрашивать?
- Юрий Филиппович, убийство - дело очень серьезное, убийцу надо искать быстро. Я понимаю ваше состояние, но до завтра ждать нельзя. Вы уж простите.
- Ладно, - он махнул рукой, - чего уж… В кухню проходите, в комнате жена, не надо ее тревожить, ей лекарство какое-то сильное дали, может быть, уснет.
Настя быстро осмотрелась Квартира явно двухкомнатная, однако Погодин ведет ее на кухню. Понятно, брат-алкаш все-таки напился и валяется в другой комнате. Или… там прячется настоящая Милена, а в квартире Канунникова лежал труп совершенно посторонней девушки с липовым паспортом на имя Милены Погодиной?
- Где ваш сын? Мне с ним тоже нужно поговорить.
- Сомневаюсь, что получится. Он там, - Погодин кивком указал на одну из дверей - Спит.
- Ясно.
Значит, в другой комнате находится пьяный брат Милены. Но все равно придется это проверить, раз Давыдов настаивает на возможности сговора.
Кухня оказалась маленькой, в ней с трудом можно было повернуться. Все стены увешаны шкафчиками, между плитой и холодильником приткнулся квадратный стол, под который задвинуты три табуретки. Погодин вытащил одну из них для Насти, другую - для себя, уселся, опустив плечи.
- Ну спрашивайте, чего вы там хотели.
Настя собралась с мыслями.
- Юрий Филиппович, вы знаете Олега Канунникова?
Погодин вздрогнул и посмотрел непонимающе. Он явно ждал других вопросов.
- Какого Олега?
- Канунникова, - терпеливо повторила Настя. - Олега Михайловича.
- Впервые слышу… А кто это?
- Это человек, на квартире которого была убита Милена.
- Значит, это он ее… Господи, господи… За что же? Что она ему сделала?
- Вот я и пытаюсь выяснить. Так вы его знали?
- Да нет же!
Как интересно-то! Родители Канунникова уверяют, что у их сына с Миленой роман как минимум на протяжении последних пяти-шести лет и ни о каком Павле Седове они не слыхали, а отец Милены, наоборот, знает, что его дочь живет с Седовым, а насчет Олега оказался полностью не в курсе. Как так могло получиться? Кто из них говорит неправду? Канунниковы? Погодины? Или сам Седов? Прав Давыдов, что-то тут нечисто, да не просто нечисто - грязно, как в свинарнике у плохого хозяина.
- И Милена никогда не называла его имени? Не упоминала о нем?
- Нет. Может, они учились вместе в университете?
- Да нет, не учились они вместе.
- Тогда, может, работали? - предположил Погодин.
- А где? - задала Настя встречный вопрос. - Где Милена работала до того, как поступила на юридический?
- Не знаю, - он растерянно пожал плечами. - Где-то работала, на фирме какой-то. Но мы с матерью названия-то не спрашивали, какая нам разница? Все равно мы не разберем, где там чего. Мы люди простые.
- И чем она занималась на этой фирме? Кем работала?
- Кажется, секретаршей, что ли… Или на телефоне сидела, звонки переключала. Я не очень-то знаю, вы поймите, мы всего два года как в Москву перебрались, она в это время уже с Пашей жила, дай ему бог здоровья, столько хорошего он для нас всех сделал…
- А где вы жили раньше?