- Его самого нужно было убрать. Его ищут как беглого убийцу. На самом деле он уже давно мертв, и, когда это будет установлено, все будет выглядеть как случайное убийство с целью, например, ограбления. Никто не станет подозревать, что его убили по совершенно другим причинам. Это очень сложная комбинация, Константин Георгиевич, но очень эффективная. Беглого убийцу может убить кто угодно, вплоть до случайного собутыльника. Директора фирмы могут убить из-за дел этой фирмы, так вот, чтобы никто в этих делах не копался, из Канунникова и сделали убийцу. Гениальный ход. И мы на него купились. Заметьте себе, Канунникова мы пока не нашли и считаем, что он в бегах. Его труп без документов лежит где-нибудь как неопознанный, а возможно, уже и захороненный. При нынешнем положении с информационным обменом между регионами мы вообще могли бы никогда не узнать, что он убит. В бегах и в бегах, в розыске. Когда на поверхности лежит необходимость скрыться после совершенного убийства, никому и в голову не придет копать глубже и думать, что человек исчез по другим причинам. Понимаете?
- Но вам же пришло в голову, - заметил Большаков вполне справедливо.
- Это чистая случайность, Константин Георгиевич. Я случайно стащила коробку с дискетами из квартиры Канунникова и случайно наткнулась на чужую дискету. И случайно обратила на нее внимание. Если бы я не была озабочена жилищным вопросом и не начала мечтать о новой квартире, еще неизвестно, заметила бы я, что одна из дискет имеет отношение совсем к другому дому, который строит совсем другая компания. Все случайность, все. Просто везение. Сейчас нужно сделать две вещи: найти оперативные подходы к «Нефтянику» и запросить данные обо всех трупах, обнаруженных по пути следования поезда Москва - Варшава.
- Почему вы уверены, что он уехал именно варшавским поездом?
- Да потому, что он в Польшу и собирался. Он уехал туда, куда собирался. Не в Прагу, не в Хельсинки, а именно в Варшаву. Его каким-то образом или убили прямо в поезде и сбросили на ходу, или заставили сойти на одной из станций. А остальные билеты покупались для отвода глаз, чтобы нас запутать. И покупал их не Канунников.
- А кто? - с любопытством спросил начальник.
- Тот, кто имел доступ к его паспорту. Кирилл Сайкин. Господи, Константин Георгиевич, ведь это же так просто, так очевидно было с самого начала! - Настя схватилась руками за голову и застонала: - Я виновата, не заметила того, что прямо в глаза бросается.
- Ну, Анастасия Павловна, что вы, право, откуда у вас это стремление винить во всем только себя? По делу, кроме вас, работает куча народу, и никто ничего не заметил. Кстати, кто брал показания у Сайкина? Вы сами?
- Нет, я с ним даже не встречалась. Его опрашивали Хвыля с Рыжковским, потом допросил следователь.
- Личность проверяли?
- Судя по всему, нет. Просто поверили на слово. Все же были уверены, что Погодину убил именно Канунников, Сайкин даже не был с ней знаком, у него не могло быть мотива для убийства, поэтому к его словам отнеслись с доверием, и больше никто ничего не проверял.
- Вот тут вы действительно дали маху, - покачал головой начальник. - Я имею в виду не вас конкретно, а всех. Вы подготовьте запрос в регионы, я подпишу. И насчет «Нефтяника» что-нибудь придумаем. Организация серьезная, там служба безопасности - три тысячи человек по всей стране, но ходы я найду, я вам обещаю.
Настя собралась встать, но в это время завибрировал лежащий в ее кармане мобильник. Она посмотрела на дисплей, на котором высветился номер. Хвыля. Надо ответить, вдруг что-нибудь важное.
- Да? - вполголоса проговорила она.
- Это Хвыля. Мы опросили проводников. Канунникова опознали по фотографии, они его запомнили, потому что он предъявил билет до Варшавы, но сошел в Смоленске.
- Он как-то это объяснил проводникам?
- Они поляки, по-русски почти не говорят и вообще мужики не любопытные, ни во что не лезут. Захотел пассажир сойти - ну и на здоровье, имеет право. Билет они ему отдали.
- Как же вы с ними общались? - поинтересовалась Настя.
- Привезли польскую студентку из Института русского языка.
Значит, он сошел добровольно и даже забрал свой билет. Все правильно, так и должно было быть, потому что в Бресте пограничники билеты проверяют, и если оказалось бы, что у проводника лежит билет, а самого пассажира нигде нет, подняли бы тревогу. Ну, может, и не тревогу, но обязательно в каких-нибудь документах отметили бы. А в ответах, которые пришли с погранпунктов, четко сказано, что фамилия Канунникова нигде не мелькала. Если бы Олега убили и сбросили с поезда, билет остался бы у проводников.
И все-таки зачем он забрал билет? Настя мысленно попыталась поставить себя на его место. Вот она едет в служебную командировку поездом. На полпути что-то происходит, например, ей звонят и сообщают, что Лешка попал в аварию или кто-то из родителей серьезно заболел и находится в больнице в тяжелом состоянии. Она, конечно, выйдет на первой же станции и помчится назад, в Москву. Вспомнит она про билет в таких обстоятельствах? Ну прямо-таки! Хотя билет нужен обязательно, его по возвращении из командировки следует сдать в бухгалтерию для отчетности, таков порядок, заведенный еще при царе Горохе и никем не отмененный. Любая финансовая проверка обнаружит списание денег, и если под это списание не окажется билетов, бухгалтер поимеет кучу неприятностей. И потом, Настя, конечно же, начнет названивать домой и выяснять, что произошло. Возможно, позвонит на работу и скажет, что в командировку не едет, что должна вернуться… Нет, все это совсем не похоже на то, что получилось с Канунниковым. Он был совершенно спокоен, поэтому, как человек обстоятельный, не забыл про билет. Значит, сойти с поезда его вынудили не сообщением о какой-то беде, которая стряслась в Москве с кем-то из близких. Да это и глупо, ведь человек, имеющий мобильный телефон, всегда может перезвонить и перепроверить. Кто же позвонил Канунникову? И что ему сказали?
Ладно, пойдем дальше. Вот он сошел с поезда. Что он будет делать дальше? Это зависит от того, что ему сказали по телефону. Если сказали, что он должен вернуться в Москву, потому что в Варшаве изменились обстоятельства и поездка временно откладывается, то он пойдет в кассу вокзала узнавать, когда ближайший поезд до Москвы и есть ли на него билеты. Так, годится. Настя быстро записала на компьютере задание линейному отделу транспортной милиции на станции Смоленск-Центральный.
Какие еще могут быть варианты? Канунникову сказали, что в Варшаву нужно обязательно отвезти какие-то дополнительные документы, поэтому он должен сойти с поезда до пересечения границы, завтра ему таким же поездом подвезут документы и новый билет, и он спокойно поедет дальше. В этом случае ему пришлось бы искать место для ночлега.
Она снова повернулась к компьютеру и сформулировала задание для УВД Смоленска: гостиницы, таксисты, частный сектор сдачи жилья.
Еще один вариант: ему сказали, что на станции в Смоленске его будут встречать и куда-то отвезут. Ничего тревожного, просто так нужно для дела. Подписать что-нибудь или опять же дождаться завтрашнего курьера с документами и новым билетом. Тогда ни сотрудники гостиниц, ни таксисты ничего о нем не вспомнят. Разумно. Скорее всего, так и было. Его встретили, сразу увезли, на вокзале он лишней минуты не болтался, ни к кому не обращался, ничего не искал и не спрашивал, и никто его не заметил и не запомнил.
Итак, Олега Канунникова встретили, отвезли… и убили. Где-нибудь в знаменитых смоленских лесах. Вполне возможно, что труп еще не найден.
Настя быстро составила документы, распечатала и отнесла Большакову на подпись.
И только после этого почувствовала, что смертельно хочет спать. Она уже принялась собирать вещи и сладко мечтать о сне в мягкой постели, когда открылась дверь и появился следователь Давыдов.
- Хорошо, что я тебя застал. Я тут был по своим делам, дай, думаю, к тебе загляну. Поговорить надо.
Настя обреченно поставила сумку на пол и снова села за стол.
Соня с нетерпением ждала, когда отец придет с работы, ей хотелось как можно быстрее начать воплощать в жизнь свой план. Опыта у нее было маловато, и ей не сразу удалось определить, что отец изрядно нетрезв.
- Привет, пап.
Она подставила, как обычно, щеку для поцелуя, но вовремя исправилась и сама поцеловала Павла.
- Ужинать будешь?
- Нет.
Он молча разделся, прошел в кухню, достал толстостенный стакан, вынул из шкафа бутылку джина и уселся за стол.
- Пап, когда мы завтра поедем? - спросила Соня, усаживаясь напротив него.
- Куда поедем?
- На похороны.
- Ты никуда не поедешь, - отрезал Павел. - Нечего тебе там делать. Ты останешься дома.
- Но как же, папа, - начала возражать девушка. - Как же ты без меня? Я же твой самый близкий человек.
Павел молча налил в стакан джину на три пальца, выпил одним глотком.
- Тебе нельзя выходить из дома. Если за тобой следят, то на похоронах тебя увидят и посмотрят, куда ты поехала потом. Неужели ты не понимаешь таких простых вещей?
В его голосе звучали неприкрытые злость и раздражение, и Соня испугалась, что делает что-то не так. В чем-то она ошиблась, не рассчитала.
- Прости, пап, я не подумала. Ты прав, конечно. Но так тоже нельзя.
- Как? - Он поднял голову и уставился на дочь мутными глазами.
И только тут Соня начала подозревать, что отец пьян. А может, это и к лучшему, мелькнуло в ее голове, пьяного легче раскрутить на обещания, а потом нужно только дожимать, мол, ты же дал слово, ты пообещал.
- Вот я буду тут сидеть, - осторожно, будто прощупывая болотистую почву, начала она, - день буду сидеть, два, три. Но я же не могу сидеть взаперти вечно, правда? Дело не во мне, я-то посижу дома, книжки почитаю, телик посмотрю, но ты каждый день будешь уходить на работу и думать, как я тут, не нашли ли меня, не пришли ли сюда. Ты же с ума сойдешь от волнения. А зачем тебе эти лишние волнения? У тебя и так горе, ты Милу потерял, тебе и без моих проблем тяжело.