Наконец в далекой дали углядел он мерцающий трепетный огонек и двинулся к нему сквозь вихри вереска, через навалы камней и промоченные насквозь трясины. Приблизившись к огню, он разобрал, что это факел из толстых ветвей, пламя на ветру качалось туда и сюда. Факел держала у мощной гранитной скалы железная петля. В стороне от факела виднелась щель в камнях, и Философ сказал:
– Залезу внутрь да посплю до утра. – С этими словами пробрался он внутрь. Очень скоро расселина свернула вправо, и там нашелся еще один закрепленный на стенке факел. Завернув и за тот угол, Философ замер в онемелом изумлении, а затем укрыл лицо руками и поклонился до земли.
Книга IIIДва бога
Глава XII
Кайтилин Ни Мурраху сидела в пещерке за Горт на Клока Морой одна. Ее сотоварищ ушел – такова была его привычка: гулять солнечными утрами и играть на дудочке среди безлюдных зеленых просторов, где, возможно, любый ему скиталец уловил бы эту манкую сладость. Посиживала Кайтилин и размышляла. Прошедшие дни разбудили ее тело – разбудили они и ум, ибо с первым просыпается и второе. Уныние, что посещало ее прежде, когда она заботилась об отцовской скотине, навестило вновь, но теперь сделалось узнаваемо. Кайтилин понимала, что́ там шепчет ветер над покатым полем, чего она не умела назвать, – то было Счастье. Робко предвосхищала она его, но увидеть все же не могла. То был жемчужно-бледный призрак, едва очерченный, слишком хрупкий – рукою не тронешь, и слишком отчужденный – не потолкуешь с ним. Пан говорил ей, что он податель счастья, но Кайтилин получила от него лишь непокой, да лихорадку, да томление, какое не утолить. Вновь чего-то недоставало, и этого она не могла ни облечь в слова, ни даже устранить никакой близостью. Ее новорожденная Мысль обещала ей все на свете, даже в обличье Пана, – и дала… Кайтилин не умела сказать, дала ли ей мысль хоть что-то или же ничего. Слишком уж быстро угадывались пределы той Мысли. Кайтилин отыскала Древо Познания, но с каждой стороны от него черно рвалась ввысь великая стена, отгораживая ее от Древа Жизни, – ту стену мысль не способна была одолеть, пусть чутье и подсказывало, что стена эта рухнет, стоит Кайтилин устремиться вперед; но нет чутью хода, когда в неверии вышколена мысль, и стена та не будет повержена, пока не соединятся браком Мысль и Инстинкт, и первенец этого союза назовется Верхолазом Стены.
Итак, после безмятежной истомы невежества напала на Кайтилин мятежная истома мысли. Тот самый труд ума, у коего из поколения в поколение в муках рождался восторг – пророчество, которое человечество поклялось исполнить: узреть сквозь всякую мглу и колебания грёзу веселия, где невинность утра уж более не чужда будет нашей зрелости.
Пока размышляла Кайтилин так, вернулся Пан – слегка обескураженный, что не нашлось ни одной человеческой души, какая послушала бы его дудения. Просидел он совсем недолго, как вдруг снаружи радостной хоровой песней разразились птицы. Прозрачные и плавные трели, сочные наигрыши и сладостные трезвучия младенчества сливались, плясали и попискивали в воздушных просторах. Округлая, мягкая нежность песни то накатывала, то отступала, а затем высокий полет прервался, миг помедлил и унесен был прочь – к еще более тонкой и чудесной возвышенности, пока – вдали – та восхищенная песнь не достигла вершины сладости, где поворотилась, резко прянула вниз и сообщила о своем счастливом возвращении под торжествующие клики собратьев внизу, катя восторги песни, от коей на миг возрадовался весь белый свет и скорбный люд, что по нему блуждает; а затем так же внезапно, как началось, пение прекратилось, стремительная тень затмила проход, и в пещеру вошел Энгус Ог.
Кайтилин вскочила, переполошившись, Пан тоже чуть привстал, но тут же вернулся в беспечную, расслабленную позу.
Вошедший бог был строен и быстр, как ветер. Волосы плескали вокруг его лица, словно золотые соцветья. Взоры нежны, искристы, уста улыбчивы в безмолвной сладости. Над головой его вечно витали кру́гом певчие птицы, а когда бог заговорил, сладко зазвучал голос из само́й сластной сердцевины[44].
– Здравия тебе, дочь Мурраху, – сказал он, а сказавши – сел.
– Я не знаю тебя, достопочтенный, – прошептала устрашенная девушка.
– Меня не узнать, пока не дам я узнать себя, – ответил он. – Звать меня Беспредельная Радость, о дочь Мурраху, – и звать меня Любовь.
Девушка с сомнением переводила взгляд с одного мужчины на другого.
Пан отвлекся от своих свирелей.
– И меня звать Любовью, – негромко вымолвил он, – и Радостью тоже.
Энгус Ог впервые глянул на Пана.
– Певец Вина, – произнес он, – я знаю твои имена – это Желанье, и Горячка, и Похоть, и Смерть. Зачем явился ты из своих мест подсматривать за моими угодьями и тихими полями?
Пан ответил беззлобно:
– Смертные боги движимы Бессмертной Волей, потому я и здесь.
– И я здесь, – сказал Энгус.
– Дай знак, – молвил Пан, – что мне надлежит уйти.
Энгус Ог вскинул руку, и вновь извне донеслась торжествующая музыка птиц.
– Это знак, – сказал он, – голос Даны[45] вещает в воздухе. – С этими словами он поклонился великой матери.
Пан поднял руку, и издалека послышался коровий мык и тонкие голоса коз.
– Это знак, – проговорил он, – голос Деметры говорит из земли. – Тут и он низко поклонился матери мира.
И вновь Энгус Ог вскинул руку, и в ней возникло копье – блестящее и устрашающее.
Но Пан лишь проговорил:
– Способно ли копье разгадать Бессмертную Волю?
И Энгус Ог отложил оружие и произнес:
– Девушка пусть выбирает между нами, ибо в сердце человеческом сияет Божественный Дух.
Тогда Кайтилин Ни Мурраху выступила вперед и села промеж богов, но Пан протянул руку и привлек ее к себе, и потому устроилась она, опираясь телом на плечо его и на руку.
– Скажем сей девушке правду, – сказал Энгус Ог.
– Способны ли боги говорить иначе? – сказал Пан и ликующе рассмеялся.
– Есть между нами разница, – отозвался Энгус Ог. – Ей судить.
– Пастушка, – молвил Пан, прижимая ее к себе, – ты нас рассудишь. Знаешь ли ты, что есть величайшее на всем белом свете? Как раз об этом тебе предстоит судить.
– Я слыхала, – ответила девушка, – что величайшими зовут две вещи. Ты говорил, – обратилась она к Пану, – что это Голод, а когда-то давно мой отец говорил, что Рассудок – величайший на свете.
– Я не говорил тебе, – сказал Энгус Ог, – что́ величайшим на свете считаю я.
– Ты вправе это сказать, – произнес Пан.
– Величайшее на белом свете, – проговорил Энгус Ог, – есть Божественное Воображение.
– Итак, – молвил Пан, – мы знаем про все величайшее на белом свете и можем о нем рассуждать.
– Дочь Мурраху, – продолжил Энгус Ог, – сообщила нам, каково твое мнение и что думает ее отец, но не изложила, как полагает сама. Скажи же нам, Кайтилин Ни Мурраху, что, по-твоему, есть величайшее на всем белом свете?
Кайтилин Ни Мурраху поразмышляла мгновенье-другое, а затем робко ответила:
– Думаю, Счастье есть величайшая вещь на свете.
Услышав это, немножко посидели они молча, а следом вновь заговорил Энгус Ог:
– Божественное Воображение постижимо лишь через мысли тварей Его. Рассудок есть величайшее на белом свете, сказал мужчина, а женщина сказала, что Счастье. Это все мужское и женское, ибо Рассудок есть Разум, а Счастье есть Чувство, и пока не обнимутся они в Любви, воля Беспредельного не в силах принести плоды. Ибо усвоим: от начала времен не случалось ни единой свадьбы у человечества. Мужи обретали пару себе лишь с собственной тенью, не более. Гонялись они за желанием, что брало начало из их головы, и ни один мужчина не познал еще любовь женщины. И жены совокуплялись с тенями своих же сердец, с нежностью думая, что они – в мужских объятиях. Я видел, как мой сын пляшет с Идеей, и сказал ему: «Что это с тобой танцует, сын мой?» – а он ответил: «Веселюсь я с женою, к какой у меня приязнь», – и действительно, очертаний она была таких, какие обычно у женщин, но плясал он с Идеей, а не с женщиной. Затем отправился он трудиться, и тут восстала его Идея, обрела людские черты, облеклась красою и ужасом, пошла в другую сторону и плясала со слугой моего сына, и была в том танце великая радость: личность в неправильном месте – это Идея, а не личность. Мужчина есть Ум, Женщина – Интуиция, и никогда они не сочетались браком. Меж ними пропасть, именуется она Страхом, а страшатся они вот чего: что их силы отнимут у них и больше не бывать им сатрапами. Предвечный сделал любовь слепой, ибо не наукою, а одним лишь чутьем способен он прийти к своей возлюбленной; однако желание – а вожделение есть наука – наделено многими глазами и видит так безгранично, что предъявляет любовь свою в газетах: утверждает, что нет никакой любви, и, несчастное, насаждает свои же обольщения. Кончики пальцев направляет Бог, а дьявол смотрит через очи всех тварей живых, чтоб скитались среди ошибок разума и в своих блужданиях оправдывали себя. Вожделением у мужчины должна быть Красота, но он превратил свой ум в раба и нарек это Добродетелью. Вожделением у женщины должна быть Мудрость, но она сотворила зверя в крови у себя и нарекла это Отвагой; однако истинная добродетель есть отвага, а истинная отвага есть свобода, а истинная свобода есть мудрость, а Мудрость есть сын Ума и Интуиции; имена его также Невинность, Преклонение и Счастье[46].
Произнеся эти слова, Энгус Ог умолк, и некоторое время в пещерке царила тишина. Кайтилин прикрыла лицо руками и не глядела на Энгуса Ога, а Пан притянул девушку еще ближе к себе и глядел в сторону, смеясь над Энгусом.
– Не пора ли девушке рассудить нас? – спросил он.
– Дочь Мурраху, – произнес Энгус Ог, – пойдешь ли ты со мной прочь отсюда?
Тут Кайтилин глянула на бога в великой тоске.