Красота есть крайность, что пока еще не качнулась в другую сторону и не стала своей противоположностью. Поэты пели об этой красе, философы ее пророчили, мысля себе, что красота, превосходящая всякое понимание, есть к тому же и мир, понимание превосходящий; я же считаю, что все, превосходящее понимание, то есть воображение, – ужасно, оно стои́т отчужденно от человечества и доброты, а это грех против Святого Духа, великого Художника. Отстраненное ото всех совершенство – символ ужаса и гордыни, и увлекает оно собой лишь ум человека, а сердце отшатывается от него, устрашенное, и льнет к обаянию, а оно есть скромность и правда. Всякая крайность плоха, потому что способна качнуться и напитать свою равно чудовищную противоположность.
Вот так, разговаривая скорее с собой, нежели с детьми, Тощая Женщина коротала время в пути. Говорила она, а луна сияла, и по обе стороны от тропы, где б ни росло дерево или не вздымался какой-нибудь бугор, таилась на корточках черная тень, напряженная, чуткая, и казалось, будто может она ожить жутью, в едином прыжке. Дети так боялись этих теней, что Тощая Женщина бросила тропу и подалась прямиком в холмы, и вскоре дорога осталась позади, а вокруг них в полном лунном сиянии раскинулись тихие склоны.
Прошли они много, и дети сделались сонными – не привыкли они бодрствовать по ночам, а места для отдыха не было, а поскольку стало очевидно, что уйдут они ненамного дальше, Тощая Женщина забеспокоилась. Бригид уже тихонечко заскулила, а Шемас вторил ей вздохом, малейшее продолжение которого могло превратиться в плач, а когда детей захлестывают слезы, не знают они, как от слез уйти, пока попросту не устанут от плача.
Забравшись на какую-то небольшую возвышенность, они углядели свет, горевший чуть поодаль, – к нему-то и заспешила Тощая Женщина. Приблизившись, увидела небольшой костер, а вокруг него – какие-то сидячие фигуры. Через несколько минут она вошла в круг кострового света и там замерла. Она бы развернулась да убежала, но страх до того ослабил ей коленки, что те ее не послушались; к тому же люди у костра заметили ее и зычный голос приказал подойти ближе.
Костер был сложен из вереска, вокруг сидели трое. Тощая Женщина, изо всех сил скрыв оторопь, подошла и уселась у огня. После негромкого приветного слова она дала детям понемногу от своей ковриги, прижала их к себе, укрыла им головы шалью и велела спать. А затем робко глянула на приютивших.
Были они вполне наги и смотрели на нее с пристальной сосредоточенностью. Первый был так пригож, что глаза не справлялись, глядючи на него, – соскальзывали в сторону, как от яркого свечения. Был он могуч, но вместе с тем благородно сложен, столь строен и грациозен, что с его ростом никак не вязались ни тяжесть, ни объем. Лицом царствен, юн и устрашающе безмятежен. Второй человек был того же роста, но широк до изумления. Уж так широк, что от этого великий рост его казался меньше. Напряженную руку, на которую он опирался, всю покрывали узлы и бугры мышц, и врылась она в землю глубоко. Лицо его казалось выбитым в камне – мощное, резкое, грубое, как и его рука. Третьего же едва ли можно описать. Ни коренастый, ни высокий. Мускулист, как второй. Напоминал исполинскую жабу – сидел на корточках, руки сложены на коленях, подбородок уперт в руки. Ни точеной фигуры, ни прыти, голова сплющена и почти нисколько не шире шеи. Выдающийся вперед рот – как собачья пасть, время от времени он подергивался, а в маленьких глазках посверкивал жутковатый разум. Перед этим человеком душа Тощей Женщины преклонилась. Почувствовала она себя так, будто пресмыкается перед ним. Распоследнее ужасное унижение, на какое способно человечество, сошло на нее: зачарованность, какая повлекла б ее к нему с воплями обожания. Насилу могла отвести от него взгляд, но руки ее обнимали детей, и любовь, величайшая сила на свете, яростно встрепенулась у нее в сердце.
Первый мужчина заговорил с ней.
– Женщина, – сказал он, – с какой целью оказалась ты вне дома этой ночью, здесь, на этом холме?
– Я в пути, достопочтенный, – ответила Тощая Женщина, – потому что ищу Бру Энгуса, сына Дагды Мора[58].
– Все мы дети Великого Отца, – проговорил он. – Ты знаешь, кто мы такие?
– Этого я не знаю, – сказала она.
– Мы – Три Абсолюта, Три Спасителя, Три Аламбика: Красавец-Мужчина, Силач-Мужчина и Образина-Мужчина. Из всякой перепалки мы выбираемся невредимыми. Пересчитываем поверженных и победителей и двигаемся дальше, смеясь; это к нам в нескончаемом миропорядке приходят все народы мира, чтобы навек возродиться. Зачем ты призвала нас?
– Не призывала я вас, это уж точно, – молвила Тощая Женщина, – однако почему вы сидите на тропе, чтобы странствующие к Дому Дагды останавливались на своем пути?
– Нам не заказаны никакие пути, – ответил он, – нас взыскуют и сами боги, ибо устают они от своего сиятельного уединения – за вычетом Того, кто живет во всем и в нас: Ему мы служим и пред его жутким ликом простираемся. Ты, о Женщина, что шествует долинами гнева, призвала нас в сердце своем, а потому мы и ждем тебя на склоне этого холма. Выбери одного из нас, чтоб стал тебе парой, – и выбирать не бойся, ибо царства наши равны и равны наши силы.
– Чего это мне выбирать кого-то из вас, – отозвалась Тощая Женщина, – если я уже крепко замужем за лучшим человеком на всем белом свете?
– Кроме нас, нет никого лучше, – возразил он, – ибо мы превосходны в красоте, силе и безобразии; нет превосходства, какое не содержалось бы в нас троих. Какое нам дело до того, что ты замужем, коли свободны мы от мелочной ревности и страха, пребываем в согласии с самими собою и со всяким проявлением природы?
– Если, – ответила она, – вы все Абсолют и превыше мелочности, не держаться ль вам выше меня и не пропустить спокойно к Дагде?
– Мы – то, чего алчет все человечество, – молвил он, – а все человечество алчем мы. Ничто, малое или великое, для наших бессмертных аппетитов не презренно. Незаконно это – даже для Абсолюта – перерасти Желание, кое есть дыхание Бога, что трепещет во всех его тварях, и не ограничит и не преодолеет его никакое совершенство.
Пока длилась эта беседа, две другие великие фигуры подались вперед и слушали внимательно, однако ничего не говорили. Тощая Женщина ощущала детей, словно маленьких перепуганных птичек, тихо-тихо жавшихся к ее бокам.
– Достопочтенный, – проговорила она, – скажи мне, что есть Красота, что есть Сила и что есть Безобразие? Ибо, пусть и вижу я все это, не знаю, что они такое.
– Объясню тебе, – отозвался он. – Красота есть Мысль, Сила есть Любовь, Безобразие есть Порождение. Дом Красоты – голова мужчины. Дом Силы – сердце мужчины, а Безобразие чудовищно царствует в чреслах его. Пойдешь со мной – постигнешь восторг. Заживешь невредимой в пламени духа, и ничто безобразное не скует тела тебе и не воспрепятствует твоему языку. Среди любых лютых страстей пройдешь ты королевой без всяких мук или отчаяния. Никогда не сделаешься одержимой или устыженной, но всегда станешь выбирать сама свои пути и пребудешь со мной при свободе, довольстве и красоте.
– Всему, – сказала Тощая Женщина, – положено действовать согласно порядку собственного существа, а потому скажу я Мысли: если удержишь меня против моей воли, я скую тебя против твоей, ибо тот, что держит при себе невольника, делается стражем и рабом своего узника.
– Это правда, – сказал он, – а с тем, что есть правда, я тягаться не в силах, а значит – ты от меня свободна, однако не свободна от братьев моих.
Поворотилась Тощая Женщина ко второму мужчине.
– Ты – Сила? – спросила она.
– Я – Сила и Любовь, – прогремел он, – и со мной безопасность и мир, у дней моих честь, а у ночей – тишь. Никакое зло не ходит у моих земель, никаких звуков не слыхать, кроме мыка моего скота, песен моих птиц и смеха моих счастливых детей. Иди же ко мне – к тому, кто дарует защиту, счастье и покой, никогда не промахивается и не устает.
– Не пойду я с тобой, – сказала Тощая Женщина, – ибо я мать, и силу мою не прирастить; я мать, и к любви моей не прибавить. Чего мне желать от тебя, великий человек?
– Ты свободна от меня, – молвил второй мужчина, – однако не свободна от брата моего.
Тут поворотилась Тощая Женщина с ужасом к третьему мужчине, ибо от этого безобразного человека что-то в ней корчилось в восторге ненависти. Отвращение, что на пике своем превращается в притяжение, охватило ее. Дрожь, падение – и нет ее, но руки детей держали Тощую Женщину, пока горестно пресмыкалась она перед ним.
Он заговорил – голосом закупоренным, мучительным, будто шел из путаных пор самой земли.
– Никого не осталось, к кому тебе податься, – лишь ко мне одному. Не устрашись, но иди ко мне, и я подарю тебе дикие услады, какие уж давно забыты. Все, что грубо и буйно, все, что непристойно и беспредельно, то мое. Ни думать, ни страдать не придется тебе больше, но почувствуешь ты уверенно, что жар солнца – счастье; вкус пищи, ветер, что овевает тебя, спелая легкость твоего тела – все это поразит тебя, забывшую подобное. Мои могучие руки вновь сделают тебя яростной и молодой, станешь скакать по холмам юной козой и петь от радости, как поют птицы. Оставь сердитое человечество, за решеткой и в цепях оно спрятано от услад, идем со мной, с тем, к чьему древнему покою прильнут рано или поздно и Сила и Красота – словно дети, уставшие к вечеру, возвращаются к свободе зверья и птиц, телами, каких хватит для удовольствия, и без всякого дела до Мысли и бестолкового любопытства.
Но Тощая Женщина отстранилась от его руки со словами:
– Не годится это – повертывать, когда путь начался, но следует шагать дальше, туда, куда решено; нельзя нам вернуться и на твои луга, к твоим деревьям и солнечным пятнам, раз мы оттуда ушли. От пыток ума не увернешься ни ради какого облегчения тела, покуда дым, что ослепляет нас, не сдует прочь, а терзающее нас пламя не приспособит нас к неумирающему восторгу, что есть лоно Бога. Не годится и то, что вы, великие, стережете пути странников, стремитесь заманить их коварными посулами. Лишь на перекрестках сидеть вам, где путники медлят и сомневаются, а вот на тракте нет у вас власти.