В вежливом замешательстве Гринвуд сказал:
— Да?
— Первоначальное значение Изумруда Талабво в моей стране было религиозным, — объяснил майор. — Продолжайте свой рассказ. Когда вам пришлось в следующий раз увидеть изумруд?
— Только на другой день. Я в некотором роде опущу эту пикантную часть, если не возражаете.
— Буду весьма признателен.
— Ну, вот… Когда изумруд появился у меня снова, я сидел в камере. Видно, они опасались, что подельники попытаются вытащить меня сразу же, потому и держали меня первые два дня в некоем участке, там, в Верхнем Вест-Сайде. Я находился в одной из камер предварительного заключения верхнего этажа.
— Там вы его и спрятали? — еле слышно спросил майор.
— Ничего другого мне не оставалось, майор. Я не решался держать его при себе.
— А вы не могли продолжать проглатывать его?
Гринвуд улыбнулся какой-то зеленоватой улыбкой.
— Только не после того, как один раз я уже получил его обратно.
— Э-эгм-мм, — с неохотой признал майор. Он посмотрел на Дортмундера.
— Ну? Что теперь?
— Мнения разделились. Два за, два против, один в нерешительности, — сказал Дортмундер.
— Вы имеете в виду — продолжать ли операцию?
— Вот именно.
— Но… — майор развел руками, — почему бы вам не отправиться за ним? Если вы успешно вломились в тюрьму, то уж заурядный полицейский участок…
— То-то и оно, — вздохнул Дортмундер. — Сколько можно испытывать свое счастье. Мы и так сделали для вас два дела по цене одного. Но нельзя же без конца безнаказанно вламываться в разные места. Рано или поздно везение изменит нам…
Майор проскрипел:
— Везение! Счастье! Но ведь не везение и не счастье помогали вам, мистер Дортмундер, а умение, искусное планирование и опыт. И все эти блестящие качества остались при вас… Не говоря уж о том, что опыта у вас только прибавилось.
— Просто у меня предчувствие… — сказал Дортмундер. — Дело превращается в один из тех снов, где ты все бежишь, бежишь по одному и тому же коридору и не можешь никуда добежать.
— Но ведь если мистер Гринвуд спрятал изумруд и знает, где он его спрятал, — майор бросил взгляд на Гринвуда, — он спрятал надежно, не так ли?
— О, да! Спрятан он хорошо, — заверил его Гринвуд.
Майор опять развел руками.
— Тогда не вижу проблем. Мистер Дортмундер, я так понимаю, что вы один из тех, кто против?
— Да, это так, — подтвердил Дортмундер. — Со мною Чефвик. Гринвуд готов пуститься за камнем, Келп на его стороне. Мэрч пока не знает…
— Я как большинство, — сказал Мэрч. — У меня нет своего мнения.
Чефвик сказал:
— Мои возражения основаны на том же, что и у Дортмундера. Я думаю, каждый достигает той черты, где за хорошим начинается плохое, и я боюсь, что мы подошли к этой черте.
— Но это верняк! Всего лишь полицейский участок! — возбужденно воскликнул Гринвуд. — Вы знаете, что это значит? Контора полна парней, печатающих на машинках. Самое последнее, чего они могут ждать, так это того, что кто-то вломится к ним в участок. Там будет куда легче, чем в тюряге.
— И потом, — сказал Келп, обращаясь в основном к Чефвику, — мы слишком долго занимались этой проклятой штуковиной. Мне нетерпима мысль, что мы плюнем и бросим.
— Я понимаю вас, — сказал Чефвик. — Я и сам… Но в то же время я чувствую математическое давление шансов, которые против нас. Мы провели уже две операции, и никто из нас не сидит в тюрьме, все живы, и ни один даже не ранен. Только Гринвуд стал известен полиции и понес кое-какой урон, но, будучи одиноким человеком, без иждивенцев, он, как говорится, быстро восстановит форму. Нам повезло, и не стоит это везенье больше испытывать. Лучше присмотреть какое-нибудь другое дело…
— Вот-вот, — словно бы обрадовался Келп, — в этом-то весь трюк. Мы все еще сидим на бобах! Нам снова надо искать дело, чтобы поправить свое положение. Так какая же разница — этим делом заняться или другим!!
Дортмундер возразил:
— Три дела по цене одного!!
— Вы правы, мистер Дортмундер, — поспешно согласился майор. — Вы выполняете куда большую работу, чем подряжались сделать, вы заслужили дополнительную оплату. Вместо тридцати тысяч… — Майор помолчал, задумавшись, — скажем, по тридцать две тысячи на брата. Даю еще десять тысяч, которые вы поделите между собой.
Дортмундер фыркнул.
— Две тысячи долларов за то, чтобы напасть на полицию? За такие деньги я не стал бы взламывать и телефонную будку.
Келп посмотрел на майора с видом человека, разочарованного в своем старом друге и протеже.
— Это кошмарно мало, майор, — сказал он. — Лучше уж не предлагать совсем ничего…
Майор с хмурым видом переводил взгляд с одного лица на другое.
— Не знаю, что и сказать, — признался, наконец, он.
— Скажите — десять тысяч, — подсказал ему Келп.
— На человека?!
— Конечно. И еженедельная плата поднимается до двухсот.
Майор задумался. Слишком скорое согласие могло бы вызвать у них подозрения, поэтому он сказал:
— Дать так много я не могу. Моя страна не может себе этого позволить, национальный бюджет и без того напряжен.
— Сколько же тогда? — спросил Келп дружелюбно, как бы идя на выручку.
Майор задумчиво барабанил пальцами по столу. Он сощурился, он закрыл один глаз, он почесал за левым ухом. Наконец он сказал:
— Пять тысяч.
— И две сотни в неделю.
Майор кивнул.
Келп поглядел на Дортмундера.
— Вполне съедобно, а?
Дортмундер пожевал костяшку пальца, и майору подумалось — не играет ли и Дортмундер свою игру? Но тут Дортмундер сказал:
— Я посмотрю, как и что. Если это придется по вкусу и мне, и Чефвику, то ладно.
— Плата, естественно, будет продолжаться, пока вы все взвешиваете, — сказал майор.
— Естественно, — сказал Дортмундер.
Все встали. Майор сказал Гринвуду:
— Разрешите мне, кстати, принести вам поздравления с вашим освобождением.
— Благодарю, — откликнулся Гринвуд. — Вы не знаете, случаем, где бы я мог найти квартиру, а? Две или три комнаты по умеренной цене в хорошем районе?
— Извините, — сказал майор.
— Если вы услышите что-нибудь, — настаивал Гринвуд, — дайте мне знать.
— Обязательно, — четко произнес майор.
2
Мэрч, явно очень пьяный, держа в одной руке почти пустую пинту «Старого абрикосового брэнди», шагнул с поребрика на проезжую часть перед полицейской машиной, нелепо помахал другой рукой и крикнул:
— Так-шши!
Полицейская машина остановилась — либо это, либо она на него наедет. Мэрч оперся о крыло и громко объявил: «Я хочу домой. Бруклин. Вези меня в Бруклин, мастер, и побыстрее!» Было уже далеко за полночь и за исключением Мэрча все в этом жилом квартале Манхэттенского Верхнего Уэст-Сайда тихо и мирно спали.
Полисмен выбрался из машины и поманил его к себе:
— Подь-ка сюда.
Мэрч, шатаясь, придвинулся ближе. Старательно подмигивая, он сказал:
— Плюй на счетчик, друг. Мы договоримся меж собой. Легавые никогда не узнают.
— Да неужто? — удивился легавый.
— Это только одна из миллиона вещей, которых не знают легавые, — разъяснил ему Мэрч.
— Да ну? — легавый открыл заднюю дверцу. — Лезь на борт, приятель.
— Годится, — сказал Мэрч. С третьей попытки он влез в полицейскую машину и мгновенно уснул на заднем сиденье.
Легавые не повезли Мэрча в Бруклин. Они подвезли его к участку, где растолкали без всяких нежностей, вытащили из машины, рысцой прогнали вверх по крутым ступенькам между зелеными огнями — стеклянный шар слева был разбит — и передали другим легавым. «Пусть проспится в каталажке», — прокомментировал один из них.
Засим последовал короткий ритуал у стола дежурного, а затем новые легавые прогнали Мэрча по длинному зеленому коридору и впихнули в «пьяную» камеру, оказавшуюся большой квадратной комнатой, полную решеток и пьяниц. «Это не то», — сказал себе Мэрч и начал кричать: «О-го-го! Эй! Какого хрена! Сукин сын!» Все остальные пьяницы мирно спали, как им и полагалось, а Мэрч своими криками мешал этому предписанию.
— Заткнись, олух, — сказал один из них.
— Чего-чего?! — поинтересовался Мэрч и дал ему в зубы, и очень скоро в «пьяной» камере шла хорошая драка. Большинство с похмелья не знали, куда бить, но по крайней мере они махали кулаками.
Дверь камеры открылась, и ворвались несколько легавых.
— Прекратить это! — заорали они дружно.
Это прекратилось, и вскоре стало ясно, что причиной неприятностей был Мэрч. «Я не останусь здесь, с этими задницами», — сказал Мэрч, и легавые сказали: «В самом деле не останешься, браток».
Они вывели Мэрча из «пьяной» камеры, обращаясь с ним без всякой любезности, и очень быстро, бегом, отконвоировали по четырем маршрутам лестницы на пятый, и последний, этаж участка, где находились камеры предварительного заключения.
Мэрч жаждал оказаться во второй камере справа, потому что, попади он во вторую камеру справа, все проблемы их кончались бы. Но, к несчастью, кто-то другой уже занимал ее, и Мэрча втолкнули в четвертую камеру слева.
Сюда едва доходил свет из конца коридора. Мэрч сел на покрытую одеялом металлическую койку и расстегнул рубашку. Под ней, приклеенные пластырем к груди, были листки машинописной бумаги и шариковая ручка. Мэрч, морщась, отлепил их и нарисовал несколько чертежей с пометками, пока все было свежо в памяти. Затем он снова приклеил это имущество себе на грудь, улегся на железную койку и крепко уснул.
Утром с ним как следует поговорили, но так как он не имел приводов и судимостей, и так как он извинялся и был очень раздосадован и растерян, и вообще вел себя прилично, его не стали задерживать.
Выйдя из участка, Мэрч бросил взгляд на другую сторону улицы и увидел двухлетней давности «крайслер» с номерными знаками с пометкой «доктор медицины», Сидевший за рулем Келп фотографировал фасад полицейского участка, а Чефвик, расположившийся на заднем сиденье, считал по головам всех входящих и выходящих, а также машины, подъезжающие к зданию и отъезжающие от него.