Пока Гринвуд охранял Проскера в тендере, Дортмундер и Келп, сняв гидрокостюмы, сошли вниз и установили скат. Чефвик аккуратно подал локомотив вверх, в фургон, затем Дортмундер и Келп упаковали устройство для въезда, Келп забрался в кузов, Дортмундер закрыл задние двери и, обойдя машину, сел в кабину к Мэрчу.
Мэрч спросил:
— Все в порядке?
— Без проблем.
— В ближайшее место?
— Сойдет, — кивнул Дортмундер.
Мэрч выжал сцепление и повел грузовик вперед, а через две мили сделал плавный поворот налево, на узкую грунтовую дорогу, одну из многих проселочных дорог, разведанных ими за последние две недели.
Эта, как они знали, уходила в леса и, по большому счету, не вела никуда. Ее первые полмили несли на себе признаки того, что временами ею пользовались автолюбовники, но дальше колеи становились все уже, все гуще покрывала их трава, и в конце концов дорога полностью исчезала посреди сухой долины, лишенной всяких следов человека. Лишь кое-где валялись отесанные камни, составлявшие, видимо, когда-то ограды. Вероятно, в свое время здесь была ферма или даже небольшой поселок. Лесистые земли североамериканских штатов полны давно заброшенных ферм и таких же сельских городков, часть из которых исчезла без следа, а другая все еще была обозначена случайно уцелевшим куском каменной стены или полузаросшей могильной плитой, отмечавшей то место, где некогда располагался церковный двор.
Мэрч завел грузовик настолько далеко, насколько хватило смелости, и остановился.
— Слушайте тишину, — сказал он.
Стоял полдень, и леса были абсолютно беззвучны. Это была более мягкая, приглушенная тишина, чем та, которая наступила в психолечебнице после автоматной очереди, выпущенной Дортмундером, но такая же полная и глубокая.
Дортмундер вылез из кабины, и когда он захлопнул дверь, звук раскатился меж деревьев, как грохот взрыва. Мэрч вышел с противоположной стороны, и они пошли вдоль разных бортов трайлера и встретились снова в его конце. Вокруг них повсюду были стволы деревьев, под ногами — оранжевые и красные листья. Листья все еще покрывали и ветви и все время падали, подрагивая, с веток вниз, как бы производя небольшое постоянное движение в окружавшем воздухе, которое заставляло Дортмундера бросать быстрые острые взгляды то в одну, то в другую сторону.
Дортмундер открыл заднюю дверь, и они с Мэрчем забрались в фургон. Его внутренность освещалась тремя светильниками матового стекла, расположенными наверху, и все его пространство было почти целиком заполнено локомотивом, справа от которого свободного места не было вовсе, а слева оставался узкий проход, еле позволявший проскользнуть вдоль него. Дортмундер и Мэрч пробрались к передней части тендера и влезли туда.
Проскер сидел на ящике с оружием, и выражение невинного беспамятства на его лице начинало давать первые трещины. Келп, Гринвуд и Чефвик стояли вокруг и смотрели на него. Оружия ни у кого видно не было.
Дортмундер подошел к Проскеру и сказал:
— Проскер, это просто, как мочало. Если ты отнимаешь у нас изумруд, мы отнимаем у тебя жизнь. Раскалывайся поживее!
Проскер посмотрел снизу вверх на Дортмундера невинно, как щенок, наделавший в неположенном месте, и проговорил:
— Я понятия не имею, о чем вы все твердите. Я больной человек.
Гринвуд с отвращением произнес:
— Давайте привяжем его к рельсам и прогоним по нему поезд разок-другой. Может, он тогда разговорится.
— Я сильно сомневаюсь, — сказал Чефвик.
— Мэрч, Келп, выведите его наружу и покажите, где мы сейчас находимся, — распорядился Дортмундер.
— Есть, — Мэрч и Келп весьма невежливо подхватили Проскера под локотки, стащили с тендера и протолкнули по узкому проходу в заднюю часть фургона. Они распахнули дверь и показали ему лес, деревья, сквозь листву которых послеполуденное солнце бросало яркие косые лучи, и когда Проскер нагляделся на все это, они снова захлопнули дверь, притащили его назад и опять посадили на ящик с оружием.
Дортмундер поинтересовался:
— Мы в лесу, не так ли?
— Да, — отозвался Проскер. — Мы в лесу.
— Ты помнишь про лес. Очень хорошо. Теперь взгляни-ка туда, на кабину машиниста. Что там стоит у стенки?
— Лопата, — сказал Проскер.
— А, так ты помнишь и про лопаты, — с удовлетворением заметил Дортмундер. — Я рад это слышать. А помнишь ли ты насчет могил?
Невинное выражение на физиономии Проскера полиняло еще сильнее.
— Вы не сделаете этого с больным человеком, — сказал он и с подчеркнутой слабостью прижал руку к сердцу.
— Нет, конечно, — сказал Дортмундер. — Но я сделаю это с мертвым человеком. Ведь мертвых хоронят в могилах.
Он дал Проскеру несколько секунд поразмышлять над сказанным, затем продолжил:
— Я сейчас объясню тебе, как все будет происходить. Мы останемся здесь на ночь, предоставить легавым возможность помотаться в поисках локомотива. Утром тронемся отсюда. Если до этого времени ты вернешь нам изумруд, мы отпустим тебя, и ты сможешь сказать полиции, что ты сбежал и что ты понятия не имеешь, чего ради все это произошло. Ты, естественно, не назовешь никаких имен, а не то мы снова явимся к тебе, в последний раз. Ты понимаешь, что мы достанем тебя, куда бы ты ни скрылся?
Проскер поглядел на паровоз, на тендер, на окружавшие его суровые лица.
— О, да, — сказал он. — Да, я понимаю это.
— Хорошо, — сказал Дортмундер. — Как ты управляешься с лопатой?
Проскер растерянно посмотрел на него.
— С лопатой?
— Ну да, с лопатой. На тот случай, если не вернешь изумруд, — объяснил Дортмундер. — Тогда мы утром двинем отсюда без тебя, и нам ни к чему, чтобы кто-нибудь тебя здесь обнаружил, так что тебе придется вырыть яму.
Проскер облизал губы.
— Я, — сказал он и остановился. Он еще раз вгляделся в их лица. — Я бы очень хотел помочь вам. Честно. Но я больной человек. У меня служебные неприятности, личные проблемы, моя любовница мне изменяет, у меня трения с Ассоциацией адвокатов, у меня был тяжелый нервный припадок. Почему, вы думаете, я оказался в лечебнице?
— Ты прятался там от нас, — объяснил ему Дортмундер. — Ты упрятал себя туда сам. Если у тебя хватило памяти на то, чтобы устроиться в психолечебницу максимальной безопасности, у тебя должно хватить ее и на то, чтобы вспомнить об изумруде.
— Я не знаю, что сказать, — нерешительно проговорил Проскер.
— Ну и ладно, — сказал Дортмундер. — У тебя целая ночь, чтобы это обдумать.
7
— Так достаточно глубоко?
Дортмундер подошел и заглянул в яму. Проскер стоял в ней в своей белой пижаме, яма доходила ему до колена, и он изрядно вспотел, хотя утренний воздух был прохладным. Начинался еще один солнечный денек, с бодрящим ясным воздухом осеннего леса, но Проскер выглядел так, как если бы стоял август и кондиционирование не работало.
— Это мелко, — сказал ему Дортмундер. — Ты хочешь, чтобы у тебя была мелкая могила? Эта могила только для грабителей и девиц из колледжа. Неужели у тебя нет чувства собственного достоинства?
— Нет, правда, не станете же вы меня убивать?! — сказал Проскер с одышкой. — Нет, не за какие-то там деньги. Человеческая жизнь бесконечно дороже денег, вы должны проявить больше гуманности…
Гринвуд подскочил и рявкнул:
— Проскер, я бы прикончил тебя из одного только раздражения. Ты надул меня, Проскер. Ты навлек на всех массу неприятностей, и получается, что я в этом виноват. Но думаю, ты все-таки поднапряжешь свою утерянную память, пока нам не пришла пора уезжать.
Проскер с выражением боли поглядел вдоль следа, оставленного грузовиком. Заметив это, Дортмундер сказал:
— Забудь об этом, Проскер. Если ты тянешь время в надежде, что вот-вот полчища вооруженных полицейских на мотоциклах прорвутся сюда сквозь лес, то… лучше плюнь на это. Мы выбрали это место потому, что оно абсолютно безопасно.
Проскер изучающе вперился в лицо Дортмундера, и его собственная физиономия, наконец, потеряла выражение оскорбленной невинности. На смену ей явился напряженный расчет. Проскер некоторое время обдумывал ситуацию, затем отшвырнул лопату и с внезапным оживлением произнес:
— Ол райт. Вы, граждане, конечно, не стали бы убивать меня, вы не убийцы, но я вижу, что вы не отступитесь. И, похоже, меня никто не спасет. Помогите мне выбраться отсюда, и мы поговорим.
Вся его манера вдруг полностью изменилась, голос стал глубоким и уверенным, жесты быстрыми и точными, согбенная фигура распрямилась.
Дортмундер и Гринвуд подали ему руки, Проскер вылез из ямы, и Гринвуд сказал:
— Не будь так уверен во мне, Проскер.
Проскер взглянул на него.
— Вы в некотором роде женоубийца, мой мальчик. Это совсем не одно и то же.
— Ну, ты-то, конечно, не дамочка, — ответил ему Гринвуд.
Дортмундер сказал:
— Изумруд.
Проскер повернулся к нему.
— Позвольте задать вам гипотетический вопрос. Разрешите ли вы мне исчезнуть из поля вашего зрения до того, как я верну камень?
— Это даже не смешно, — ответил Дортмундер.
— Так я и думал, — произнес Проскер, разводя руками. — В таком случае, очень сожалею, но вы не получите его никогда.
— Я-таки убью его! — взревел Гринвуд, а Мэрч, Чефвик и Келп придвинулись поближе, чтобы слышать весь разговор.
— Объясни, — потребовал Дортмундер.
Проскер сказал:
— Изумруд находится в моем персональном сейфе в банке на углу Пятой авеню и Сорок Шестой улицы на Манхэттене. Для того, чтобы открыть сейф, требуется два ключа, мой и ключ банка. Банковские правила таковы, что я спускаюсь в их подвалв сопровождении служащего банка. Кроме нас двоих, не должно быть никого, и внизу я должен расписаться у них в книге, причем подпись они сличают с образцом, который хранится отдельно. Иными словами, это должен быть именно я, и я должен быть совершенно один. Видимо, если я дам вам слово, что не стану просить клерка вызвать полицию, пока мы находимся с ним внизу, вы мне не поверите, и я вас за это не виню. Я бы и сам не поверил. У вас есть возможность установить постоянное наблюдение за банком и похищать и обыскивать меня каждый раз, когда я буду выходить из него. Вы будете меня похищать, а изумруд будет оставаться там, где он и находится, без пользы и для меня, и для вас.