Я мысленно пересчитала все замки, загибая пальцы. В доме было три двери – парадная, на кухне и у выхода из подвала – и шестнадцать окон, запертых в любое время. Мой скромный таунхаус не походил на дворец, но там хотя бы было по две комнаты на каждом этаже: кухня, судомойка с кладовкой внизу, столовая и бывший кабинет Дэниэла на втором этаже, мой кабинет и гостиная на третьем этаже и все спальни наверху. Шарлотта спала в комнате напротив меня; моя служанка Агнес и Мария, повариха и домоправительница, размещались в мансарде. Вместо сада у нас был маленький двор, обнесенный шестифутовой кирпичной стеной, где Агнес развешивала выстиранное белье, а Мария получала заказанные вещи и продукты из узкого переулка по соседству с домом № 10. За переулком находились задние фасады домов на Глостер-стрит, сходных с моим, но с надворными постройками и широкими окнами. Моя сестра Амброзия предполагала, что мне будет уютнее жить за городом, в доме с воротами и длинной подъездной дорожкой. Впрочем, у нее нет воспоминаний о нашей прежней жизни. Она не знала, каково лежать без сна, слушая завывание ветра за окном. Наш дом в Пик-Дистрикт как будто находился на краю света. Темнота была такой черной, что ее почти можно было потрогать пальцами. И гнетущая тишина. Лондон не знал ни того ни другого, и это было мне по нраву.
Стук дверного молотка эхом разнесся по дому, и Агнес зашаркала из кухни, чтобы открыть дверь, в то время как я ждала за поворотом лестницы, где меня нельзя было увидеть. Это была Амброзия, громко объявившая о своем приходе и закапавшая весь коридор струйками воды, стекавшей с ее одежды. Вместе с ней в воздух ворвался порыв холодного воздуха. Сегодня был ненастный вечер, она приходила ко мне лишь два дня назад, поэтому я не ожидала ее визита. Она посещала меня раз в неделю, иногда привозила своих детей, но чаще появлялась вместе с собакой. Сегодня она была одна: на улице уже стемнело, а дождь разошелся не на шутку. Я еще больше удивилась, когда увидела, во что она одета.
– Что ты на себя нацепила?
Моя сестра принадлежала к числу тех женщин, которых в газетах называют «красавицами». Она была крупной женщиной, и все в ней выплескивалось наружу, словно шампанское из бокала: ее смех, ее мощная грудь. Она была шумной, как базарная торговка, могла курить, как шкипер, и перепить любого мужчину. В возрасте тридцати трех лет лучшие женские годы, как правило, остаются позади, но к моей сестре это не относилось: она становилась все более ослепительной. Она и ее муж Джордж Кэмпбелл-Кларк были такими снисходительными, самовлюбленными и расточительными, какими только могут быть два человека, но я нежно любила их. Они жили в большом доме на Сент-Джеймс-сквер, когда не находились на самых модных вечеринках или в гостиных богатых и знаменитых людей, и часто возвращались домой к шести-семи утра, встречаясь со своими слугами на лестнице.
Она стянула с головы кисейный чепец и бросила его на каменный пол.
– Боюсь, Агнес, это будет нужно постирать и выгладить, – объявила она своим певучим голосом.
– Твое пальто… – пробормотала я.
– Да, это пальто Джорджа. Сегодня ужасный вечер, и я не хотела портить свои вещи.
Это было мужское серое пальто, теплое и хорошо приспособленное к сырой зимней погоде, но в нем она была похожа на ломовую лошадь.
– Но тебя же могли увидеть. В пальто твоего мужа!
– Кто? – игриво поинтересовалась Амброзия. – Уверяю тебя, я приехала в закрытом экипаже и вела себя очень благоразумно.
Я приподняла бровь. Амброзия без труда заводила любовников, и иногда это причиняло ей неприятности, не от Джорджа, который сам был заядлым распутником, но от жен и любовниц ее избранников. Она любила рассказывать мне о своих похождениях у меня в кабинете, даже если ее дети находились поблизости. Двое ее сыновей и две дочери были болезненно-бледными и молчаливыми, больше похожими на меня, чем на свою мать. Даже один из ее подвигов мог целую неделю развлекать меня; когда она уходила, я находилась в оцепенении, не замечая дымившихся сигар в пепельнице и чулок, свисавших с мебели. Я знала о бальных залах и шумных вечеринках в особняках Гросвенора и Кавендиш-сквер, но для меня эти места оставались такими же неизвестными, как Назарет и Иерусалим, хотя они существовали в моем воображении и, разумеется, на карте мистера Роке. Когда-то давно я повидала мир и без труда могу вспомнить огромные ковры, парчовые занавеси и серебряные блюда, курсировавшие под блестящими канделябрами, хохочущих мужчин со зловонным дыханием и напудренных женщин с пятнами пота на губах и под мышками. За свою жизнь я достаточно насмотрелась на это.
– Так почему ты приехала? – спросила я.
– Агнес, – Амброзия обратилась к моей служанке, которая возилась с огромным бесформенным пальто, – если бы я обнаружила рядом с собой сдобную пышку с маслом и стаканчик хереса, это развеяло бы мою досаду.
– Да, мадам. – Агнес широко улыбалась. Амброзия всегда была желанной гостьей на Девоншир-стрит, кошкой среди голубей, и обеспечивала слуг всеми радостями бродячего цирка. – Я повешу пальто перед очагом на кухне, чтобы просушить его.
– Ты просто ангел. Ах да, сделай что-нибудь и с этим, хорошо? – Она передала служанке промокший чепец, в нынешнем виде больше похожий на кухонную тряпку для мытья посуды. Под пальто Джорджа обнаружился один из ее роскошных ансамблей: бледно-серый жакет с набивкой и фиолетовые юбки цвета грозовых облаков.
Мы поднялись в мой кабинет, где горели лампы и пылал огонь в очаге. Сложенная газета «Лондон Кроникл» лежала на столе рядом с блюдечком, где я ополаскивала пальцы, и Амброзия оценила эту картину с довольной улыбкой. Она сразу же направилась к зеркалу и вгляделась в него.
– Ну и ну, – обратилась она к своему отражению. – Разве сегодня я не похожа на Музу?
Зимними вечерами дамский кабинет был моим излюбленным местом. С задернутыми занавесками и огнем в очаге здесь было тепло и уютно, как в гнездышке. Агнес принесла тарелку с горячими пышками и сливочным маслом, поставила на стол хрустальный графин с хересом и два бокала. Я налила нам понемногу и стала смотреть, как Амброзия с аппетитом уплетает пышки, утирая масло с подбородка. Отец был зачарован античностью, и по-гречески имя моей сестры означало «пища богов». В ней явно было нечто от божества; когда она с бокалом хереса в руке клала ноги на табурет, было легко представить виноградную гроздь вместо бокала, облако вместо стула и хитон для сохранения скромности, которой у нее не было и в помине. Я гадала, в чем состоял замысел родителей, давших ребенку такое чувственное имя; это могло быть грубой иронией, но оказалось пророчеством.
– Сегодня без собаки? – спросила я.
– Дети одевали песика в платье для младенца, и я позволила им играть.
– Полагаю, ты вряд ли приехала сюда в такую погоду ради сдобных пышек?
– Нет, конечно, нет. Я хотела сказать тебе, что завтра мы отправляемся за город: Джордж, я и дети. Джордж поставил себя в довольно компрометирующее положение, и нам нужно сделать вылазку из Лондона на какое-то время, возможно, на целый сезон.
Я сверлила ее взглядом, пока она облизывала пальцы.
– Это компрометирующее положение финансового или физического свойства?
– Второе. К этому причастна дочь виконта, недопонимание в силу юности, а теперь еще и разъяренный виконт, который вызвал Джорджа на дуэль. На дуэль, ради всего святого! Так или иначе, девушку отошлют на континент, и она вернется только после Троицы.
Амброзия относилась к изменам Джорджа так же, как к проказам своих детей, когда они разбивали фарфоровую вазу. Любое другое поведение для нее было бы лицемерием.
– Как долго вас не будет? – спросила я, пытаясь скрыть разочарование.
– Пожалуй, несколько месяцев. Я сказала Джорджу, что в этом нет необходимости, и через неделю все позабудут об этом, но у него появилась страсть к лошадям и скачкам. Он говорит, что на северо-востоке есть два ипподрома, которые он хотел бы посетить. – Она вздохнула. – Я предпочла бы остаться в Лондоне, но увы, я его жена. Ты понимаешь?
– На северо-востоке? – Я сглотнула. – Как далеко?
– Думаю, в Дарэме или в Донкастере. Возможно, он упоминал о других местах, но я не запомнила.
Я подошла к книжной полке и достала нужный атлас.
– Донкастер находится в Йоркшире, а Дарэм еще дальше на севере. Значит, вы остановитесь в одном из этих графств?
Она небрежно махнула рукой, слизывая масло с другой руки.
– Я не уверена. Мария готовит превосходные пышки; мне надо бы переманить ее у тебя.
– Выяснишь еще перед уходом. Я могу сопровождать тебя в этой поездке?
– Да, разумеется. Я пришлю записку о нашем отъезде и письмо, когда мы окажемся на месте.
Она улыбнулась, как будто все было уже решено.
– А остановки по пути?
– Это не всегда легко узнать… – Амброзия посмотрела на меня и кивнула. – Да, и попутные остановки.
Я раскрыла пронумерованные страницы атласа на карте Скиптона.
– Насколько я понимаю, тебе понадобится от недели до десяти суток вместе со всеми вещами. Как обстоят дела с дорогами в это время года?
– Теперь они стали гораздо лучше.
– Но снег замедлит ваше продвижение. А лед может быть опасным.
– Знаю, моя дорогая.
– Интересно, есть ли почтовая карета на северо-восток от «Быка и льва» в Сент-Мартин-ле-Гранд. Почта отправляется оттуда в Эдинбург и Йорк, и я думаю, что Донкастер находится на пути.
– Я попробую выяснить.
За дверью послышался шум, и Амброзия расплылась в улыбке.
– Это тихая маленькая мышка, которая скребется за углом? – осведомилась она. Шарлотта стояла в дверях и крутила локон с застенчивой улыбкой; несомненно, она надеялась, что ее кузины приехали поиграть с ней. – Ах, это ты? А я-то подумала о крошечной мышке, которой не терпится украсть кусочек сыра. Иди сюда и поцелуй меня.
Известия от Амброзии ввергли меня в беспокойство. Мой палец остановился где-то над Вест-Редингом.
– Шарлотта, почему ты не переоделась для сна?