– Хорошо, как и всегда. Она отправилась на север вместе с семьей.
– Очень разумно. Зимой Лондон просто ужасен.
Я подумала, не слышал ли он об интрижке Джорджа с дочерью виконта, и решила, что нет. Доктор Мид не прислушивался к салонным сплетням, и даже если иногда кое-что доходило до его слуха, он не знал и половины людей, о которых шла речь. Насколько мне было известно, он вообще не посещал светские салоны, к большой досаде хищных матерей и девиц на выданье, которые желали предстать перед ним столь же привлекательными и аппетитными, как коробка макарон. Доктор Мид никогда не был женат или хотя бы обручен. С его привлекательной внешностью, почтенной профессией, таунхаусом в Блумсбери и семейными связями его холостяцкий статус считался в некоторых гостиных величайшей катастрофой со времен Компании Южных Морей[12]. За прошедшие годы он стал нашим близким другом и принял мой образ жизни без каких-либо рекомендаций или комментариев. Один или два раза он предложил, чтобы Шарлотта занималась уроками и физическими упражнениями, но оставил эту тему после того, как я отказалась. На похоронах Дэниэла, в теплый день в середине апреля, я сообщила ему в церкви, что больше не собираюсь покидать свой дом, и сдержала слово. Я не горевала, когда в тот день вернулась на Девоншир-стрит, зная о том, что больше не почувствую прикосновения солнечных лучей или дуновения холодного ветра. Утрата заставила меня начать жизнь заново, и когда за мной закрылась парадная дверь, я испытала лишь облегчение, подобное тому, какое ощущаешь, ложась в постель после долгого дня. Вскоре появилась Шарлотта, и три года уединения прошли вполне спокойно. Я растила ее в мире и безопасности, но летом после того, как ей исполнилось три года, и в доме было очень жарко и душно, она проплакала три дня подряд, доведя меня до исступления, близкого к полному отчаянию. Я послала слезное письмо Амброзии, которая сразу же приехала и отправилась с ней на прогулку вокруг Куинс-сквер в конце улицы, а двадцать минут спустя она вернулась совершенно другим ребенком. Эта экскурсия убедила меня в том, что для благополучия ребенка и моего душевного спокойствия необходима перемена обстановки хотя бы один раз в неделю. Амброзия предложила новую часовню в госпитале для брошенных детей, всего лишь в пяти минутах езды от моего дома. Дэниэл был похоронен в соседней церкви Сент-Джорджа, места были мне хорошо знакомы, и я согласилась быстрее, чем она ожидала. Солнечным воскресным утром в апреле она подъехала к нашему дому; я надела пальто и шляпу и впервые за три года вышла на улицу. Я была настолько встревожена и ошеломлена, что помню, как цеплялась за руку Шарлотты, словно она была моей матерью, странное ощущение близости других людей и их быстрых и непредсказуемых перемещений. Я предпочла бы тихую и скромную молельню, но эта часовня была такой новой, что в воздухе еще витал запах краски. Ровные скамьи были покрыты лаком, листы с гимнами для общих песнопений хрустели в руках. Потолки были высокими, а витражные окна сияли и переливались разными красками. Новизна этой часовни была как бальзам на душу: она была беспечальной, не затронутой моим горем и переживаниями других людей. Тот день прошел как во сне, но вечером, ложась в постель, я чувствовала себя так, словно пересекла океан и, ощущая дрожь в ногах, стояла на чужом берегу.
Доктор Мид был почти так же рад моему выходу из дома, как Амброзия, и ненароком заметил, что собирается сводить меня в театр. Я пошутила, что если мне понадобилось три года, чтобы выбраться в церковь, то до театральных подмостков дело дойдет через пятнадцать лет. Мы оба понимали, что я не пойду в театр; я не ходила туда даже с Дэниэлом, который ходил повсюду и занимался чем угодно без моего участия. Если люди жалели меня, то лишь потому, что они не знали мой характер.
Я была рада увидеть Агнес, которая вошла в гостиную с чайным подносом. Она расставила все по местам, включая и тарелочку бисквитного печенья, потом сделала реверанс и вышла из комнаты. Доктор Мид сразу потянулся за печеньем.
– Оставьте место для баранины с печеной картошкой, – посоветовала я, и он замер с печеньем в руке, так похожий на пристыженного мальчишку, что я невольно улыбнулась. – Мама очень любила бисквитное печенье, – продолжала я. – Она держала его в маленькой ореховой шкатулке на туалетном столике. Мне разрешалось брать по одному печенью каждое воскресенье перед сном, когда она причесывала меня. Иногда, когда их с отцом не было дома, я прокрадывалась в ее спальню и утаскивала еще одно. Они были очень вкусные. Мария очень хорошо готовит их, почти так же, как было раньше.
Я осознала, что затерялась в воспоминаниях и смотрю на материнский портрет. Легко было представить, что она слушает, потому что она выглядела так, словно была зачарована прекрасной историей, и ее губы были приоткрыты от восторга. Доктор Мид кашлянул и аккуратно съел бисквитное печенье, слегка прикасаясь к губам салфеткой.
– Перед едой я хотел бы обсудить с вами один, э-э-э… деликатный вопрос, – сказал он.
– Вот как? – я выпрямила спину.
– Дело касается вашей дочери.
– Шарлотты?
Он улыбнулся. Я заметила в уголке его губ маленькую крошку от печенья и подавила желание смахнуть ее.
– А у вас есть другая дочь?
Я покраснела и поставила чашку на блюдце.
– Вы не задумывались о том, чтобы пригласить для нее няню?
Я отпила глоток чаю.
– Честно говоря, нет.
– Это может быть ей очень полезно. Теперь во многих семьях есть няни, которые занимаются с детьми.
– Но Шарлотта не такая уж маленькая. Она самостоятельно одевается, умеет читать, ест вместе со мной и берет у меня уроки.
– Такие помощницы нужны не только малышам. У моей сестры есть няня для ее троих детей, причем старшей дочери уже пятнадцать лет. Она присматривает за ними, выводит их на прогулки и так далее. – Выражение его лица изменилось, и он неловко поставил чашку, пролив немного чая на блюдечко. – Разумеется, прогулки не обязательны. Она может готовить Шарлотту к девическому возрасту. Они будут вместе читать, заниматься шитьем… всем, чем занимается прекрасный пол, чтобы дом был уютным и красивым.
Я представила, как незнакомая женщина приходит ко мне домой, ест мою пищу и спит под моей крышей. Занимается с моей дочерью. Уже долгое время нас было четверо: я, Шарлотта, Агнес и Мария. Присутствие другого человека необратимо изменит атмосферу в доме.
– У вас в детстве не было няни? – поинтересовался доктор Мид.
– Нет, да я и не нуждалась в ней.
– Должно быть, вам было одиноко.
– Ничего подобного. У меня были мои родители, – точно так же, как у Шарлотты есть я.
Доктор Мид сделал глоток и осторожно поставил свою чашку. Я ждала продолжения.
– Есть женщина, с которой я недавно познакомился по роду моей работы, – сказал он. – Ей не повезло в жизни, и я хочу помочь ей. К сожалению, в моем доме нет работы для нее – как вам известно, мне вполне хватает горничной и поварихи.
– И вы хотите, чтобы эта женщина стала няней для Шарлотты?
Какое-то время он молчал, подыскивая нужные слова.
– Да, если в вашем доме найдется место. Она претерпела самую злополучную неудачу в своей жизни. Надеюсь, вы не обидитесь, если я предложу оплачивать ее содержание?
– В этом нет надобности, – ответила я и села еще прямее, немного досадуя на его намек, что я не могу позволить себе третью служанку. Тикали часы, и с улицы доносился слабый грохот разгружаемых бочек или ящиков. – У нее есть опыт такой работы?
– Да. Она работала для одной лондонской семьи, ухаживала за двумя сыновьями.
– В какой части Лондона?
– По ее словам, в Спайтфилдсе, поэтому, должно быть, это была семья ткачей.
– Значит, у нее нет опыта в обращении с девочками. – Я посмотрела на темные окна дома напротив и увидела фарфоровый кувшин. – У нас нет свободной комнаты для нее.
Доктор Мид удивленно заморгал.
– В этом доме?
– У Агнес и Марии свои отдельные комнаты, и я не могу попросить, чтобы они потеснились.
– Няня моей сестры спит вместе с детьми.
Я кивнула и откинулась на спинку стула. Если няня Шарлотты будет спать в ее комнате, ее можно рассматривать в роли бдительной защитницы. Малейший кашель, горячий лоб – обо всех ее недомоганиях будет доложено мне. А если в дом проникнет взломщик… что ж, Шарлотте понадобится кто-то рядом с ней, чтобы поднять тревогу и укрыть ее в надежном месте. Без мужчин в доме я много раз просыпалась по ночам, прислушиваясь к воображаемому скрипу половиц, хотя, разумеется, все наши комнаты были заперты. Пятый человек будет лишним ртом, очередной статьей расходов, но вместе с тем он будет слушать, наблюдать и докладывать о происходящем.
– Ее зовут Элиза Смит, – сказал доктор Мид.
– Сколько ей лет?
– Двадцать пять или двадцать шесть.
Я изогнула бровь.
– Как же вы познакомились?
Доктор Мид поерзал на стуле, пока я наливала чай.
– Это деликатный вопрос. Скажем так, она была моей пациенткой.
Я посмотрела на него.
– Незамужняя няня может позволить себе расходы на врача из Блумсбери?
– Она находилась в чрезвычайных обстоятельствах.
– Ах. – Я все поняла. Разумеется, он не скажет, что она была одной из тех незамужних матерей с незаконнорожденными детьми, с которыми ему приходилось встречаться в госпитале. Прямой вопрос заставит его либо солгать, либо открыть постыдную правду. Мне давно было известно о его склонности помогать людям, как будто они были птенцами, выпавшими из гнезда. Я посмотрела на портреты родителей. Выражение материнского лица было поощряющим; отец испытующе взирал на меня.
В дверь постучали, и я услышала голос Агнес на лестничной площадке:
– Обед готов, мадам.
– Все, о чем я прошу, – о вашем согласии встретиться с ней, – сказал доктор Мид.
Я встала, и он тоже, но вместо того чтобы направиться к двери, я встала у окна. На улице почти никого не было, и хотя вторая половина дня только наступила, начинало смеркаться. Два хорошо одетых джентльмена в сюртуках зашли в дом № 40. В доме № 28, расположенном напротив, занавески были плотно задернуты – вероятно, от холода.