– Я уже сказала: Лайл нашел работу для нас обеих. Девочка уже достаточно взрослая, чтобы работать. Господи, да ты сам приставил меня к лотку после того, как умерла мама; какая тут разница? Все это время у меня был только ты, и у нас все получалось, верно?
Он снова покачал головой. В этот момент одна из крашеных дверей на площади отворилась, и вышла служанка с мусорным совком. Она жестко посмотрела на нас, высыпала совок на мостовую и задержалась с уходом в дом. Я представила, как мы выглядим: двое бродяг в поношенной одежде, которым здесь нет места. Я с вызовом посмотрела на нее, отвернулась и повела Эйба обратно в переулок.
– Сейчас мне нужно уходить, но я хочу сказать тебе, что у меня все в порядке, и мы снова встретимся… ох, не знаю, когда мы встретимся, но это обязательно произойдет.
Я обняла отца. От него пахло Биллингсгейтом, который был для меня вторым домом. Безмерность моего поступка и моего ухода обрушилась на меня, как удар; я крепко прижала его к себе и постаралась не плакать, когда он обнял меня в ответ. Нам больше не было нужды о чем-то говорить. Мы вместе просыпались, вместе ходили на работу. Я могла расхаживать по городу вокруг кофеен, таверн и других рынков, но всегда возвращалась к нему, и каждый раз меня дожидалась новая корзинка с креветками. Наше общение заключалось и в том, как он снимал тарелку с моих коленей, когда я засыпала от усталости, и в том, как я передавала ему шляпу, когда мы выходили из дома. В наших тихих воскресных посиделках, когда на улице шел дождь, и мы заваривали спитые чайные листья уже неизвестно по какому разу.
Я не знала, увижу ли снова свой дом, и не могла представить себе тот день, когда пройду по двору и распахну знакомую дверь. Но я никогда не забуду его: половицы, где я училась ползать, и покатые потолки. Картинки, которые я в детстве вешала на стены, теперь уже выцветшие и покоробленные. Я подбирала их на улице и не могла читать подписи, но там были девушки на фоне сельских полей, девушки с томными взорами и такими же темными волосами, как у меня. Грязная кружевная занавеска на окне, стул со старой красной подушкой, где сидел Эйб, дверь спальни, где мы смеялись, мечтали и перешептывались с Недом, эмалированный умывальный кувшин и сундук моей матери с резными розами.
– Желаю удачи, Бесс, – сказал Эйб, и его голос сорвался. – Следи за своей спиной, ладно?
– Спасибо.
Я клюнула отца в щеку, стараясь не заплакать. Я больше не могла смотреть на него: стыд и сомнение в его мутных глазах отражали мои собственные чувства. Напоследок я еще раз крепко обняла его и растворилась в толпе.
К тому времени, когда часы показывали половину одиннадцатого, мы были готовы к уходу. Понадобится еще больше часа, чтобы добраться через город до Вестминстерского моста, а на улице пошел моросящий дождь. Мы собирались идти вдоль реки, держась справа от нее и следуя ее изгибу в форме перевернутой табачной трубки. Я снова собрала холщовую сумку, и мы с Шарлоттой были хорошо закутаны от ветра и дождя. Мысль Уильяма сделать Шарлотту похожей на мальчика была хороша, хотя она жаловались, когда мы заплетали ей волосы и закалывали их шпильками, чтобы убрать под один из беретов Мозеса, а потом одели ее в штаны и курточку Джонаса.
– Ну прямо маленький джентльмен! – воскликнула Кезия, и Шарлотта нахмурилась, отчего мы рассмеялись еще громче. Мальчики с озорным весельем наблюдали, как я застегивала ей курточку и шнуровала ботинки. Когда часы пробили десять, мой живот завязался в узлы, и я снова перебрала наши вещи: платья, шали и панталоны, два одеяла, несколько свечных огарков, две оловянные кружки и миски, бутылка пива, игральные карты Шарлотты и ее экземпляр «Бидди Джонсон». Я попросила Кезию купить ей апельсин в качестве лакомства, которое я собиралась приберечь до прихода на место. Во всем этом была какая-то ужасная завершенность, как будто мы собирались совершить долгое путешествие в чужую страну, а не пройти несколько миль от того места, где мы находились.
– Ты уверена, что Уильям не должен проводить вас? – спросила Кезия.
– Спасибо, но нет. Лучше мы будем вдвоем, правда? У тебя же нет времени сопровождать нас? – обратилась я к Уильяму, и тот покачал головой. Сегодня вечером у него не было работы, и он собирался посидеть в товарищами в таверне за пивом и тушеной требухой. Шарлотта, ощущавшая общую атмосферу, отказывалась от еды; тогда я вышла из себя и сказала, что если мы собираемся работать с раннего утра, нельзя приступать к делу на пустой желудок. Потом я рассердилась на себя. Мне нужно было уложить ее в постель с куклой, а не тащить на прогулку по ночному Лондону. Но перспектива настоящей постели выглядела слишком отдаленной – простая вещь, которую я больше не могла воспринимать как должное.
Пока она хныкала и жаловалась, в самом темном уголке моего сознания зародилась постыдная мысль: не ходить на мост вдоль реки, а пройти по лабиринту лондонских улочек в богатые кварталы с широкими улицами и постучать в дверь дома № 13 на Девоншир-стрит. Я представила бледную и потрясенную миссис Каллард, трепетное облегчение Агнес… и Шарлотту, льнущую ко мне и рыдающую на пороге… Нет. Из этого не выйдет ничего хорошего. Это моя дочь.
Я сказала ей, что теперь нас ожидает нелегкая жизнь, что ей придется рано вставать и выходить на работу, но мама всегда будет рядом с ней. Я знала, что ей будет тяжело, что она слишком избалована, и мне придется приучить ее к дисциплине. Сбивать масло, доить коров, носить ведра; я готовила ее к этому в долгие часы, которые мы проводили в доме Кезии, но она слушала это как волшебную сказку, а не как историю о настоящей жизни. Что будет, если она откажется работать? Что будет, если она начнет закатывать истерики и мы потеряем работу? Нет, лучше не думать об этом. Нам нужно было лишь без помех добраться до Вестминстера, встать на мосту и дождаться Лайла. Я не знала, наймет ли он двуколку для переезда или мы пойдем пешком. Мне придется внимательно наблюдать за окружающими и стараться не привлекать внимания.
Мы поцеловались и попрощались в дверях у Гиббонсов, и меня скрутило еще сильнее, чем раньше, потому что я видела страх на лице Кезии. Я обещала ей, что найду способ послать весточку, а она рассмеялась и сказала, что если я научусь писать, то она повесит мое первое письмо в рамке на стене. Мы посмотрели друг на друга и крепко обнялись. А потом дверь закрылась, и я увидела, как отдернулась красная занавеска, когда они выглянули наружу, – и задохнулась от наплыва чувств, в том числе облегчения, потому что им больше не угрожала опасность.
– Пока! – крикнула Шарлотта, и мне пришлось шикнуть на нее. Она нахмурилась и шарахнулась от меня, как будто я собиралась наказать ее.
Я присела и заправила пряди ее волос, выбившихся из-под кепки.
– Нам предстоит долгий путь, – обратилась я к ней. – Знаю, сейчас темно и дождливо, но у нас нет выбора. Ты останешься рядом со мной и постараешься идти, даже если захочешь остановиться?
Она серьезно посмотрела на меня, и я потерлась щекой о ее щеку. Она кивнула.
– Хорошая девочка. Ну, пойдем.
Мы добирались до Вестминстерского моста наилучшим путем, каким только могли в темноте. Мы не могли идти рядом с рекой – берега Темзы были усеяны сложно устроенными маленькими верфями, лестницами и причалами, и там не было сквозных проходов – но я не теряла реку из виду, пока мы продвигались на запад. Ее широкая и блестящая гладь под ночным небом сама по себе служила облегчением; вода помогала мне зарабатывать на жизнь, и было спокойнее видеть ее рядом, как верного старого пса.
Пока мы шли, я рассказывала Шарлотте о рынке, о том, откуда приходили рыболовные суда и что они привозили, и о рыночных торговцах. Ей понравилась история о дохлой акуле, подвешенной на причале, как безобразная русалка с рядами острых зубов.
Примерно на полпути моросящий дождь почти прекратился, но меня пробрала дрожь недоброго предчувствия, когда Темз-стрит уперлась в тупик. Я знала причину. Мы приближались к Флит-Дитч – речушке с истоком к северу от Лондона, протекавшей под городом и появлявшейся на поверхности под Фаррингдоном, где она попадала в рукотворный канал и впадала в Темзу. Был только один способ переправиться через нее: по мосту в конце Лудгейт-Хилл. Узкие улочки и переулки, примыкавшие к реке, были темными и тихими. Пивные и таверны, выстроенные вдоль берега, заполнялись рыбаками, работниками из доков и верфей и факельщиками, но в этот час они могли только расходиться по домам. Я поспешно вела нас на север, снова советовала Шарлотте ни на кого не глядеть и обмотала голову шалью. К счастью, узкий мост и улочки по обе стороны были почти пустыми, и мы перешли на другую сторону, не оглядываясь назад.
В четверть двенадцатого мы подошли к северной оконечности Вестминстерского моста – промокшие, но торжествующие. Несколько факелов горело здесь и там в богатых городских кварталах, и река тускло поблескивала у нас под ногами, устремляясь к дальнему изгибу. Луна зашла за облака, что было удачей для нас. Я положила руку на парапет и наконец расслабилась. Лайл будет здесь через пятнадцать минут. Мы сделали это; мы добрались сюда.
– Самая трудная часть позади, – сказала я Шарлотте, подняв ее на руки и поставив на низкую каменную стенку. – Посмотри, что есть в моей волшебной сумке для хорошей девочки!
Она посмотрела на меня, и ее розовый язычок облизал щель между передними зубами. Когда я достала апельсин, она радостно вскрикнула и попросила меня очистить его.
– Давай пройдем к середине моста и подождем Лайла, – предложила я.
Вокруг было совсем мало людей: двое мужчин, беседовавших друг с другом и приближавшихся с другой стороны, и бродяга с кучей ветхих пожитков вокруг него, привалившийся к балюстраде. Я взяла Шарлотту за руку и повела ее через реку, показывая на плывущие суда. По ночам речное движение было тихим и размеренным.
– Смотри, вон траулер, – указала я. – Как я и говорила, он везет креветки из Лейта. Видишь эти суденышки, курсирующие между большим кораблем и причалом? Это лихтеры, доставляющие грузы, потому что судно слишком большое для причала. Кажется, они перевозят древесный кругляк.