инно знаем, что даже пятьсот тонн лучшей взрывчатки, оказавшись заложенными под вражескими позициями, не гарантируют ни победы, ни даже серьезного преимущества. Время подземных шахмат прошло, а мы до сих пор пытаемся делать вид, будто этого не замечаем. Цепляемся за проклятую соломинку. По-прежнему продолжаем свою крысиную работу в вечной ночи, зная, что ценой всех наших усилий будет разве что кратковременный тактический успех. Ну доведем мы свои туннели до англичан. Быть может, они даже нас не заметят и я не потеряю половину людей на контрмине. Что дальше?
— Пшик, — кратко сказал Шранк, разглядывая содержимое кружки.
— Верно, унтер. Пшик. Взрывом раскрошит пару траншеи, и только. Англичане мгновенно уведут оттуда людей, предоставив нашей пехоте отличный шанс ковылять по нейтральной полосе под артиллерийским ливнем. А когда ее остатки доберутся наконец до развороченных английских траншей, там их будут ждать свежие и перегруппированные части, которые мгновенно превратят нападавших в свежий, еще дымящийся, паштет.
Лейтенант быстрым и злым движением влил в себя мутный, как ржавая вода, коньяк, в этот раз не утрудив себя тостом. Пил он редко и, как доподлинно знал Шранк, алкоголь на Цильберга практически не действовал, разве что сужал и без того маленькие зрачки.
— Подземная война оказалась глупостью, — сказал лейтенант, разглядывая дно опустошенного стакана с медными потеками, — Пережиток Средневековья, на который мы возлагали неоправданно много надежд. Подземные мины не сломают фронта. Ирония судьбы — мы в этом убедились, но продолжаем копаться в земле по инерции. А французы с англичанами уже успели войти во вкус.
Шранк промолчал.
— Вы, кажется, явились что-то уточнить? — запоздало спросил лейтенант, — Простите, что увлек вас в дебри воспоминаний. Иногда и старым крысам вроде меня хочется вспомнить молодость. Времена, когда они были сильны и уверены в себе. А сыр казался слаще и сытнее.
Лейтенант был молод, едва ли перебрался за третий десяток, но Шранк подумал, что Цильберг и верно похож на старую крысу. Уставшую, поддавшуюся минутной слабости, но все еще сильную и хитрую. Когда-то Шранк слышал, что крысы не умирают от старости. Это не в их природе. Чувствуя приближение смерти, крысы погибают в борьбе — в пасти котов, отвлекая внимание от собратьев, или в челюстях мышеловок. Впрочем, он мало интересовался крысиной жизнью до того, как оказался в сапёрной роте.
— У меня и в самом деле был один вопрос, — сказал Шранк, — Не первостепенной важности. Касательно личного состава.
— Внимательно слушаю вас.
Третьего приглашения не последовало, лейтенант убрал в тумбу бутылку и стаканы.
— Есть один человек в моем отделении…
Цильберг усмехнулся.
— Кажется, догадываюсь. Господин штейнмейстер?
Шранк кивнул, немного смущенный тем, что лейтенант, кажется, ждал этого разговора. И в самом деле, подумалось Шранку, у лейтенанта звериная, необъяснимого свойства, интуиция. Всегда знает, чего ждать, в каком направлении копать фальш-туннель и где организовывать прослушку. С таким человеком сложно разговаривать. Он видит насквозь.
— Осмелюсь заметить, что рядовой Хупер находится в достаточно неважном состоянии. Честно говоря, едва стоит на ногах. Парня элементарно загоняли, как обозную клячу.
— И вы считаете, что я слишком строг к нему.
Шранк поморщился. Звериное чутье, иначе и не скажешь.
— Признаться, так мне показалось. Он дежурит на постах прослушки столько, что скоро сам пустит корни. И он не создан для такой жизни. Знаете, есть такие ребята, которых тяготы лишь закаляют. Их полно в траншеях. Они не похожи на румяных солдат с листовок, они истощены, облачены в тряпье и выглядят как самые настоящие черти, но в каждом из них горит внутренний костер. Хупер не таков. Он слаб, он беспомощен, он, в конце концов, просто глуп. Нынешняя жизнь ломает его. Он не становится крепче, он медленно умирает. И, поскольку он находится в моем отделении…
— Хотите попросить для него снисхождения?
Шранк несколько секунд молчал, покусывал кончик языка. Разговор с лейтенантом всегда непросто ему давался. Иногда Цильберг казался ему дьявольски-проницательным, но в другую минуту — просто циничным самодуром, жесткой и хитрой старой крысой.
— Если это возможно.
— Это невозможно.
Голос лейтенанта Цильберга клацнул подобно Железному Максу. Это смутило Шранка. Все время, что он служил в сапёрной роте под началом Цильберга, лейтенант казался ему предельно выдержанным и хладнокровным, намеренно вытравившим из себя типично человеческие черты. Неужели он опускается до обычной мести? И за что? За собственные надежды, разбитые нескладным горе-штейнмейстером? Это было бы очень глупо, очень по-человечески.
Шранк сдержанно козырнул.
— Понимаю, господин лейтенант. Извините за обращение. Разрешите вернуться в расположение отделения?
— Унтер, — произнес вдруг лейтенант Цильберг негромко, — Не спешите. Вы, конечно, считаете, что я несправедлив к господину штейнмейстеру?
— Кхм.
— Что я нарочно гною его на тяжелой службе, добиваясь того, чего от него добиться невозможно?
— Честно говоря, у меня действительно сложилось такое впечатление.
— Не позвольте обмануть себя неправильному выводу, подобно тому, как обманывались французские слухачи в Шампани. Это не личная вражда, уверяю вас. Мне безразличен рядовой Хупер. Мне нет до него дела. Однако здесь есть некоторая позиция, от которой я не отступлю. Вроде траншеи переднего края. Я намерен и в самом деле добиться от него полного подчинения.
— Он не солдат.
— Согласен. И не магильер. Просто очень глупое и нелепое существо, которое занесло в место, совершенно для него не свойственное. Однако это уже не имеет значения. Он сапёр. А я пообещал сделать из него настоящую «крысу». Чего бы это ни стоило мне или ему. Можете считать это делом принципа.
— Я не вижу…
— Чего не видите, унтер? Смысла? — лейтенант встал напротив стола и смотрел в глухую стену своего блиндажа. Так, словно там имелось окно, а за окном простирался вид, необычайно живописный и яркий. Шранк доподлинно знал, что ничего подобного там не существует, а все, что существует вокруг блиндажа — земля, камень и грязь, — Мы же «крысы», унтер. Мы гордимся тем, что не доверяем зрению, что имеем дело с вещами, зрению неподвластными. Я заставлю вашего Хупера стать солдатом, и точка.
— Вы сломаете его.
— Сломаю, — лейтенант безразлично пожал плечами, — Если придется.
Шранку вдруг показалось, что в блиндаже необычайно душно. Что вышла из строя вентиляция и остановились насосы, нагнетающие в туннели воздух с поверхности. Он вдруг подумал о том, как тяжело лейтенанту Цильбергу придется после войны. Даже магильеры рано или поздно выходят на пенсию. Но бывают ли крысы в отставке?..
— Хупер — чудак, но он приносит взводу много пользы. Он — наше лучшее ухо. Есть ли смысл уничтожать его, пытаясь добиться того, что он сделать не в силах? Он не способен убить человека, так уж он создан. Скорее умрет сам. Он тюфяк и всегда им был. Есть такая порода.
— Повторяю вам, унтер. Здесь дело не в личной прихоти, не в капризе. Я не потерплю в своем взводе человека, который одним своим существованием отрицает всю суть армии. Я не допущу этого. Я добьюсь того, что Хупер спустит курок. Заставлю его. Даже если придется, по вашему выражению, его сломать. Считайте, что во мне проснулся спортивный интерес.
Шранк взглянул на лейтенанта и нахмурился.
«Ничего не скажу, выйду».
Но почти тотчас он почувствовал, что просто так выйти не сможет. Что осталось что-то гнетущее, тягучее, невысказанное. Будто в сапоге что-то хлюпает, и не успокоишься, пока не снимешь его.
— Я полагаю, господин лейтенант, что в случае с Хупером речь идет не о спортивном интересе. Мне кажется, что это ваше личное чувство.
— Какое же?
— Полагаю, ненависть. Вы ведь ненавидите Хупера.
Шранк ожидал, что лейтенант взорвется. Полыхнет, обдав жаром. Возможно, ему даже хотелось, чтоб это произошло. Но Цильберг остался сдержан, лишь спросил с прохладным интересом:
— Вот как? Ненавижу? За что же я его ненавижу, унтер?
— За его природу, — сказал Шранк, злясь на себя за то, что не вышел, и за то, что еще не было сказано, — За его проклятую магильерскую кровь.
Лейтенант выжидающе приподнял бровь, словно приглашая его не стесняться.
— Он штейнмейстер. Точнее, лишь жалкая пародия на штейнмейстера. Вы ведь завидуете штейнмейстерам, лейтенант? Им подчиняется земная твердь, они обладают силой, о которой вам, подземной крысе, приходится лишь мечтать. Они раскалывают валуны щелчком и вызывают обвалы мановением пальца. Вы сами отчаянно хотели бы быть штейнмейстером, верно? Уверен, вы бы были отличным штейнмейстером. Вы бы покрыли славой и себя и свою роту. Ваше имя стало бы проклятьем для англичан. Но вы не штейнмейстер, господин лейтенант. Оттого ваша ненависть вылилась на голову бедолаги Менно Хупера. Он, к своему несчастью, штейнмейстер, пусть и увечный, ненастоящий. И вы презираете его — за дар, которым он сам не может распоряжаться. За насмешку судьбы — над ним и над вами.
И вновь лейтенант не разозлился. Слушая Шранка, он неспешно ходил вокруг стола, глядя себе под ноги. Под тяжелыми офицерскими ботинками тихо скрипел настил.
— Недурно, унтер. Я бы даже сказал, в риторике вы превзошли самого себя. Не знал, что вы способны произносить столь пламенные речи в защиту своих подчиненных. Но мы здесь, видите ли, не в дискуссионном кружке. И спорить я с вами не стану. Рядовой Хупер будет заниматься своими обязанностями, которые все еще определяю я. Вы желаете оспорить мои полномочия?
Шранк глядел себе под ноги.
— Нет, господин лейтенант, не желаю.
— Тогда вы свободны, унтер.
Шранк молча развернулся к выходу. Он чувствовал себя уставшим и опустошенным. Как обычно в минуты сильного напряжения, раскалилась вонзившаяся в правый висок игла — след старой контузии. Он не хотел спорить. Хотел вернуться в собственный блиндаж и лечь на койку, прикрывшись одеялом. Забыть, что в мире существуют рядовые Хуперы.