— Рассказывай, — устало сказал Мартин, — Какие проблемы у тебя возникли? Не беспокойся, канал безопасен.
— У меня две проблемы.
— Начинай с главной.
— Хорошо. В гостинице объявились два типа, которые мне совсем не нравятся.
— Господи, ты же живешь в «Виндфлюхтере»! Там даже у официанта золотые запонки, а самый бедный постоялец владеет пятью заводами. Было бы странно, если бы тебе кто-то из них стал симпатичен!
— Перестань, Мартин, я говорю серьезно. Это плохие люди. Пытаются выглядеть респектабельно, но из-под овечьей шкуры выглядывает волчья шерсть.
— Что-то вынюхивают? — насторожился Мартин.
— Не думаю. Для вынюхивания обычно используют ищеек. А эти больше похожи на волкодавов. Не настоящие профи, но, без сомнения, с опытом работы. Возможно, из самых низов, из уличных бандитов или фронтовиков. Меня беспокоит то, что они вьются вокруг меня и Штрассера. И я пока не понял, кто у них в прицеле.
— Черт, — пробормотал невидимый Мартин, Кронберг снова услышал звон стекла. Судя по всему, Мартин в раздражении поставил бокал на стол, — Досадно, ты прав. Не люблю чужое вмешательство, особенно в такой щекотливый момент.
— Ты никому больше не поручал это дело? — осторожно спросил Кронберг.
— О чем ты?
— Ты больше никого не отправлял в Хайлигендамм, чтоб разобраться со Штрассером?
Мартин издал нервный смешок, переданный неизвестным люфтмейстером так тщательно, что Кронберг почти ощутил чужое дыхание на своей щеке.
— Я направил в Хайлигендам своего лучшего специалиста, садовая ты голова, к чему мне отправлять следом двух остолопов? Чтоб они наступали тебе на хвост и портили охоту?
— Не знаю. Вдруг ты решили проконтролировать ход дела?
— Неужели я могу выглядеть таким дураком?
— Хорошо, — Кронберг махнул бы рукой, но тело его, окутанное люфтмейстерским покровом, двигалось как в густом киселе, — Хватит на этом. Если это не твои люди, тогда чьи? Штрассера?
— Телохранители?
— Возможно, — согласился Кронберг, — Если Штрассер столь хитрая пташка, как ты о нем думаешь, он мог бы прихватить с собой пару ребят подобного толка. У парней Гинденбурга наверняка есть подходящие кадры.
— Конечно же есть! Ладно, скажи мне, ты сможешь работать в их присутствии?
Кронберг насторожился.
— Ты хочешь сказать, что не отменяешь дело? Мне продолжать работу?
— Приходится идти на это. Ты не представляешь, как сложно будет поймать Штрассера в Берлине. Нет, заставь его булькать в Хайлигендамме.
— Но его охрана…
— Их всего двое. Они могут тебе помешать?
Кронберг задумался. Новоявленные Розенкранц и Гильдестерн не произвели на него впечатления действительно опасных хищников. Может, они хорошо работают складными ножами и пистолетами, но едва ли быстро соображают. А ведь он даже не прикоснется к Штрассеру. Достаточно одного долгого взгляда с террасы гостиницы…
— Думаю, нет, — сказал он наконец, — Они просто увидят, как голова Штрассера исчезла с поверхности. Даже если быстро сообразят и вытащат его за минуту, все будет кончено. Он умрет почти мгновенно.
— Хорошо, — кажется, Мартин кивнул, — Значит, заканчивай свою работу. Я все еще надеюсь на хороший заварочный чайничек…
— У тебя будет твой чайник, — пообещал Кронберг, ожидая, что пелена люфтмейстера вот-вот лопнет, освободив его тело.
— А вторая проблема?
— Что?
— Ты сказал, что у тебя две проблемы. Называй вторую.
— Ах да, вторая… — Кронберг досадливо щелкнул языком, совсем забыв, про канал между ним и Берлином проводит даже самые тихие звуки, — Вторая проблема — это мальчишка.
— Что за мальчишка?
— Сын кухарки или официантки, не помню. Франц.
— Ты и в нем углядел тайного агента?
— Черт, нет. Обычный мальчишка. Такой же дурак, как и я в его годы. Проблема в том, что он знает обо мне. Знает, что я вассермейстер.
Мартин присвистнул.
— Вот те на. Ты обманываешь самых хитрых шакалов Германии, но тебя раскрывает какой-то сопляк?
— Не будем об этом, поверь, мне и так стыдно. Но я не знаю, что с ним делать. Он пообещал молчать, но…
— Молчать? — Мартин издал сиплый смешок, — Мальчишка? Не смеши меня, дорогой мой! Когда начнется шум, он не промолчит и пяти минут. Быстро выложит, что среди постояльцев был вассермейстер. Очень скромный и незаметный, никому неизвестный и исчезнувший сразу после смерти Штрассера. Который, какое совпадение, утонул, купаясь в спокойном море!
— Да, это будет очень глупо.
Спокойный голос Мартина, подобно непредсказуемой волне тропического шторма, очень быстро изменился, от насмешливого до грозного. От него повеяло чем-то настолько неуютным, что Кронберг передернул бы плечами, если бы обладал свободой действий, а не был вжат в кресло.
— Есть только один способ сделать так, чтоб этот мальчишка ничего не рассказал.
Кронбергу показалось, что его тело стало ледяным, а по всей его поверхности выступила колючая морская соль.
— Убить мальчишку?
— Да. Сразу же после Штрассера.
— Он ребенок, — сказал Кронберг, и пожалел, что связь идет не через старую телефонную линию. Может, ее помехи позволили бы скрыть отвратительную неуверенность его собственного голоса.
— Он ребенок, — повторил за ним Мартин, — А ты — нет. В том и разница. Ты, в отличие от него, должен понимать, что игры в политику отличаются от игр в кегли. Ты совершил ошибку, позволив себя разоблачить. За ошибки всегда расплачивается исполнитель.
— Мартин…
— Слушай. Мы с тобой старые друзья, многое прошли, многое вытерпели. Я не стану докладывать о мальчишке… наверх. Ни к пятнать твой послужной список из-за какого-то ребенка, верно? Ошибки бывают у всех. Просто свою ошибку ты устранишь сам, и на этом хватит.
Кронберг понимал, что Мартин делает ему одолжение. То одолжение, на которое вправе рассчитывать лишь немногие.
— Все в порядке, — сказал он, — Конечно. Я сам устраняю свои ошибки. Просто ребенок… Это немного непривычно для меня, только и всего.
— Если за Штрассера придется заплатить жизнью одного мальчишки, поверь, эту цену мы заплатим. Заплатим и куда большую. Потому что если такие люди, как Штрассер, придут к власти, цену придется платить совсем другую. Тысячи, миллионы мальчишек, не таких, как этот твой Франц, а постарше, лягут в поле, скошенные пулеметами, как умирали их предшественники в девятнадцатом. Мы оба видели это, ведь так?
— Я помню это так же хорошо, как и ты, фойрмейстер. Но два утопленника за один день? Не слишком ли?
— Нет. Потому что его тела никогда не найдут, и об этом ты тоже позаботишься. Просто… Спрячь его куда-то. Уведи далеко в открытое море. Пусть думают, что парень сбежал, чтоб устроиться в «Фрайкор», например. Или просто смылся в город. Мальчишки иногда выкидывают такие фокусы. В свете смерти Штрассера пропажа какого-то сопляка никого не заинтересует. Работай.
— Хорошо, — сказал Кронберг, помедлив, — Я все равно знал, что закончится этим.
«И ведь действительно знал, — подумал он, — с того самого дня… Я знал, что Мартин не отменит дело. И знал, что заняться этим придется именно мне. Когда я разговаривал с Францем, я уже тогда знал что говорю с мертвецом…»
— Порядок, — удовлетворенно произнес Мартин, снова тонко звякнуло стекло, — Тогда я жду от тебя добрых новостей. Заканчивай работу и возвращайся в Берлин. Уверен, моя благодарность тебя приятно порадует. Салют!..
Люфтмейстер, соединявший их, «повесил трубку», да так, что от перепада давления Кронберг оглох на оба уха. Некоторое время он слышал только тишину и накатывающий мягкий шелест — словно невидимое моря ласкало нежными прикосновениями прибрежный песок.
— Почему вы не носите мундира? — спросил Франц.
Мол, на котором они сидели, был теплым и приятно шершавым на ощупь. Волны, поднявшиеся к вечеру, разбивались об него со стеклянным звоном, но все равно упорно шли в атаку одна за другой бесконечной вереницей. Море — самый упрямый противник. Никогда не отступает. И даже во время отлива лишь перегруппировывает силы, чтоб вновь и вновь бросать их на неприступный камень. Без всякого смысла пытаясь отвоевать себе клочок жизненного пространства. И это море, одно из самых древних и мудрых существ на этой планете. Что уж говорить про человека?..
— Я ушел из армии, — Кронберг пожал плечами, — К чему мне мундир?
Из отеля он прихватил бутылку хорошего белого вина, но после первого же глотка отставил ее и больше не прикасался. Туша «Виндфлюхтера» в сгущающихся сумерках осветилась десятками теплых огоньков. Судя по долетающим до мола звукам, постояльцы ужинали и танцевали фокстрот.
— Но ведь другие магильеры еще служат? — уточнил Франц.
— Нет. Республике не нужны магильеры. Магильерские Ордена распустили сразу после войны. И из армии всех нас выкинули еще в девятнадцатом. Нас запретили. Меня нет.
— Но ведь вы сильнее всех! Сильнее пушек, сильнее танков, сильнее аэропланов и линкоров!
— Силой мало владеть, ее нужно контролировать. И сдерживать в нужном положении, как плечо стрелка сдерживает приклад винтовки. Лишенная опоры и точки применения, любая сила становится опасной.
Франц не понял, по глазам видно, но спорить не стал, лишь упрямо дернул головой.
— Вы защищали Германию.
— Все мы защищали Германию. Даже мертвецы, которых подняли тоттмейстеры. Но защитить ее мы не смогли, и она сгорела. А та Германия, которая родилась из ее пепла, не хочет нашей защиты. Она боится нас и презирает, как пережиток мрачного прошлого. Мы оказались аристократической костью в ее глотке. Проглатывать больно, а выплюнуть — страшно. Так и болтаемся…
— Но где тогда все магильеры?
— В Берлине, конечно, — Кронберг усмехнулся, — Где же еще им быть? Только мы уже больше не магильеры. Мы сбросили мундиры, как старую, износившуюся, шкуру. И обзавелись новой, из дорогой ткани. Нас, в сущности, осталось не так уж и много, может, всего тысяч пять на всю страну. В начале войны в бой бросали полнокровные магильерские роты — давить огнем, водой и камнем пулеметные точки, но будь ты хоть трижды магильер, острый осколок или простая пуля снесут тебе голову точно так же, как и