— Это не шутка, — возразил Артас и кивнул в сторону Гефестиона. — Этот благородный человек — македонский принц, друг царя Александра. Он ищет царя для Сидона. Мы сказали ему, что из тебя получится хороший царь. Ты собираешься сделать из нас лжецов?
«Они и есть лжецы», — подумал Гефестион.
Абдалоним не сдавался.
— Царь? — спросил он. — Александр? Кто это?
— У Сидона новый властитель, — терпеливо объяснял Артас. — Его зовут Александр. Он пришел из Македонии. Он разбил в сражении персидского царя и теперь он властелин Азии.
— Какое мне дело до царя? — спросил садовник. — Земля и есть земля, кто бы ни называл себя ее хозяином.
— Но если хозяин плохой, — возразил Гефестион, — земля страдает.
Абдалоним посмотрел на него. Его взгляд не был быстрым и скользящим, как обычно у финикийцев. Глаза его смотрели глубоко, они тщательно взвешивали. Это был почти македонский взгляд — острый и оценивающий, не смущающийся мелочами.
— И кто же ты такой? — Он хотел знать все.
— Он друг царя Александра, — ответил Теннес.
Абдалониму нужно было не это. Гефестион понял это прежде, чем Теннес заговорил. Улыбка появилась было на его лице, но он ее сдержал — сохранил свою трагическую маску, как говорил Александр, спокойную и нечеловечески серьезную.
— Я друг царя, — сказал он, — но это еще не все. Моего отца звали Аминтор; он был повелителем людей и коней в Македонии. Когда он умер, я унаследовал его земли.
— Почему ты там не остался?
Ловкий удар, от которого маска почти сломалась. Что скрывалось за ней, острая тоска по дому, или нелепая веселость, или смешение того и другого, Гефестион и сам не понимал.
— Мой друг оказал мне большую часть, — ответил он. — Он попросил меня разделить с ним его судьбу.
— То есть завоевание Азии, — констатировал Абдалоним. Ох, нет, он вовсе не глупец, хотя и не знал имени царя. Он не невежда, хорошо говорит по-гречески и четко ставит вопросы. — Не могу сказать, чтобы я очень любил персов. Они разгромили нас, отбросили назад, и нам долго пришлось восстанавливать разрушенное. Я был бы рад узнать, что они убрались навсегда. Но почему я должен радоваться новому повелителю? Он может оказаться еще хуже старого.
Гефестион почувствовал мгновенный приступ ярости, но тут же подавил его, вздохнул глубоко и осторожно, помня о своих перевязанных ребрах. Сосчитал удары сердца, чувствуя при каждом ударе боль от львиных когтей, и сказал:
— Хороший и честный царь может сделать очень много, даже под властью Великого Царя. Плохой царь может причинить много бед даже при хорошем Великом Царе. Но, — продолжал Гефестион, — так будет недолго, если узнает Александр. Александр очень терпелив. Но трусов и подлецов он терпеть не может.
— Я бы хотел увидеться с ним, — сказал Абдалоним.
— Ты сможешь это сделать, — ответил Гефестион, — если станешь царем. Он сам посадит тебя на трон и коронует собственными руками.
— Нет, — возразил Абдалоним, — со здешним народом так нельзя. Они тоже захотят сказать свое слово. Им очень не понравилось, когда персы так явно показывали, что они здесь хозяева. Из-за этого и началось восстание.
— Мы можем поговорить с народом, — вмешался Артас. — Ты знаешь нас, ты знаешь, каким мы пользуемся влиянием. Ты станешь царем Сидона?
— Хорошо, — сказал Абдалоним, глядя на корону и мантию. Они сверкали на солнце, а черная земля сада еще больше подчеркивала их великолепие. Абдалоним поднял выпачканные землей руки. — Но я не какой-нибудь князек, — сказал он.
Гефестион протянул свои руки. Они были достаточно чистые, но загрубели и покрылись мозолями от долгих лет возни с оружием и конской упряжью.
— Нежные руки быстро покроются волдырями, — сказал он, — если им придется править царством.
— Я тоже так думаю, — согласился Абдалоним и огляделся вокруг. Его сад стоял серый и пустынный в своем зимнем сне. Над головой неожиданно и резко прокричала морская птица. Абдалоним расправил плечи.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Отведите меня в баню и объясните, что должен делать царь, а потом посмотрим, как мне понравится этот Александр. Если мы друг другу подойдем, я согласен.
Гефестион наконец позволил себе улыбнуться.
— Вы друг другу подойдете. Поверь мне, владыка царь. Прекрасно подойдете.
Мериамон не присутствовала при встрече нового царя Сидона с Александром, но позже услышала о ней. Абдалоним был прям и совершенно бесстрашен, а Александр, как говорили, был от него в восторге. Конечно, они подошли друг другу и Сидон согласился принять Абдалонима в качестве своего царя, хотя старейшины были недовольны, что ими будет править бедняк.
— Сделаем его богатым, — решил Александр и дал ему все, что было у прежнего царя, а также часть персидских трофеев и большое поместье за городом с его старым садом в середине. После этого волей-неволей старейшины тоже смирились.
Мериамон устала странствовать, устала от неудобств бродячей жизни, от дождей и ветров, от разговоров на чужих языках. И что хуже всего, она не могла спать, потому что как только засыпала, ее преследовали кошмары.
Персы тут были ни при чем. Маги ушли вместе с послами Дария и больше не возвращались, ни тайно, ни в открытую. Это было что-то другое. Как будто боги хотели говорить с ней, но расстояние было слишком большим, а ее сила слишком мала и слишком далека от своего источника.
Это был всегда один и тот же сон: темная страна, грифы и змеи, танцующие тени и голос, тихий и медленный. Она всегда просыпалась раньше, чем могла понять слова. Это не был сон умиротворяющий, как тот, что она видела в Маратосе. Его тьма была выше звезд. У богов были лица демонов. Мериамон всегда лежала в кровати, которая не была египетской, вдыхала воздух, который не был воздухом страны Кемет, и знала в предрассветной мгле, что умрет, если не увидит снова родины.
Она худела, персидские штаны стали ей велики. Лицо ее стало костистым и изможденным; когда она случайно увидела свое отражение в серебряной чаше, то обнаружила, что глаза у нее ввалились.
— Ты выглядишь ужасно, — сказал Нико. Они уже почти неделю были в Сидоне, и армия стала обустраиваться, как делала всегда, если появлялась возможность. Куда они пойдут дальше и что будут делать, никто точно не знал, хотя по этому поводу ходило множество слухов. Мериамон заставила себя встать с постели, надела что попалось под руку и вышла в центральную комнату, где Нико сидел один и чинил ремень щита. Было совершенно непонятно, как это можно делать, если только одна рука здорова, а другая в лубках, но он как-то ухитрялся.
Нико уже не смотрел на нее так ужасно, когда она вышла утром, но приветствовал ее в своем лучшем духе. Она удержалась, чтобы не закрыть лицо руками, и подошла посмотреть на завтрак, разложенный на столе. Греки никогда не едят до полудня ничего, кроме сухого хлеба, но финикийцы более благоразумны: они плотно едят до начала дня, чтобы день начался хорошо. На столе были свежеиспеченная лепешка, чаша с финиками, кувшин разбавленного вина и еще что-то, вкусно пахнущее специями. Мериамон почувствовала спазмы в желудке.
— Ты выглядишь так, как будто не спала с самой Иссы, — сказал Нико. — Ты больна?
— Нет, — ответила Мериамон не задумываясь, налила чашу вина, с трудом отпила глоток.
Нико встал. Прежде он делал это с трудом, потому что ему мешали боль и лубки на руке, но теперь он уже выздоравливал, и к нему вернулась его удивительная грациозность.
— Ты скучаешь по дому?
Мериамон не любила, когда ее вызывали на откровенность, поэтому она направилась к двери.
Но он был уже там, широкий, как стена, и такой же неприступный.
— Вернись и поешь, а потом я отведу тебя к Филиппосу.
— Я не голодна, — ответила Мериамон, — и врач мне определенно не нужен.
— Ты не можешь видеть себя… — начал Нико. Она яростно посмотрела на него.
— Я не больна!
— Скажи это своему зеркалу.
Она медленно, глубоко вздохнула.
— Да, я скучаю по дому, — призналась она, — да, я плохо спала. Но я не больна и не помешалась… если ты не доведешь меня до этого.
— Ну так поешь, — настаивал он. — Может быть, ты и не против того, чтобы умереть у меня на руках, но мне моя шкура еще дорога. А я боюсь, что тогда царь не захочет сделать из нее даже коврик.
— Я не умру у тебя на руках.
— Докажи.
Она свирепо глянула на него. Он ответил таким же свирепым взглядом. Мериамон подошла к столу, отломила кусок хлеба и вгрызлась в него. Он был все еще теплый, свежий и душистый, но вкуса она не чувствовала.
Она съела хлеб. Нико считал каждый кусочек. Он просто сводил ее с ума. Всем своим существом он ненавидел ее, она это ясно видела, но ее поручили ему, и он будет ухаживать за ней, чего бы это ему ни стоило.
Он должен был бы влюбиться в нее. В сказках такое со стражами случалось, особенно если они охраняли девушку царской крови, за которую они отвечали ни перед кем иным, как перед самим царем.
Но с этим стражем такого не случится. Когда хлеб был съеден, Нико поставил перед ней чашу с мясом, приправленным специями. Наверное, козье. Она принюхалась. Да, козье. Если бы гуся или утку, или кусочек жирной говядины…
Кое-как она съела и это. Желудок сопротивлялся, но Мериамон была сильнее. Вино пошло легче, вызывая головокружение и одновременно придавая сил. Она отставила пустую чашу.
— Ну вот, тиран, теперь ты позволишь мне покинуть тебя?
— Теперь позволю, — сказал он. Неужели на его лице мелькнула улыбка?
Конечно, нет. Нико никогда не улыбался ей.
9
Когда Мериамон вернулась, ее дожидался мальчик, один из личных слуг Александра. Он сказал, что царь был бы рад ее обществу, если это тоже доставит ей удовольствие.
Сначала она подумала, что это устроил Нико. Но он все утро был с ней, ходил по пятам, так что ей иногда хотелось его прогнать, и не разговаривал ни с кем из царских приближенных. Он, казалось, так же удивился, как и она, хотя Сехмет отвлекала его, громко мурлыкая, карабкалась ему на плечо.