Среди скопления других гробниц и храмов была усыпальница быков, бывших Аписами прежде, глубоко вырытая и обнесенная крепкой стеной. Здесь, завернутый, как царь, и положенный на отдых, находился бык, которого убил Камбиз.
— Он взял город, — рассказывал жрец Аписа, стоя в гулком сумраке комнаты, под грузом камней и лет, — и, проснувшись утром, услышал не стоны и жалобы, а смех и поздравления. Его пленники объяснили ему, что родился бог. Дитя небес снизошло на землю и благословило город.
«А разве неважно, что ваш город пал»? — спросил у них царь. Они только смеялись и пели, как и все остальные, даже когда царь приказал их мучить. Он был поражен, и, хотя он был персом и его Истина была нерушима, пожелал увидеть, какое же обличье имеет живой бог.
«Принесите мне бога», — приказал он слугам. И они повиновались и принесли ему бога — еще мокрого после рождения, на неверных ногах, зовущего мать черного теленка с белой звездочкой на лбу.
Камбиз громко расхохотался: «И это ваш бог? И этому вы поклоняетесь? Смотрите же, как я воздам ему почести!»
Он вытащил свою саблю и, прежде чем кто-либо успел удержать его, вонзил ее в спину теленка.
— Теленок умер, и Великий Царь отдал его своим поварам и вечером пировал со своими князьями и вельможами. Вот так, — закончил жрец, — Камбиз почтил богов Египта.
— И Ок, — добавила Мериамон. — Он тоже, когда убил моего отца, убил и Аписа и обедал его мясом, так что Камбиза трудно превзойти.
— Не удивительно, что вы их так ненавидите, — сказал Птолемей.
Остальные, даже Александр, едва взглянули на мумию в покровах, источающих тяжелый запах пряностей, и поспешно удалились. Птолемей рассматривал мумию с чем-то вроде почтительного сочувствия.
— Бедняга, умереть таким молодым. Скоро ли он родился вновь?
— Довольно скоро, — ответил жрец. — Апис всегда возрождается; корова всегда зачинает его от небесного огня и после уже не приносит телят. Мы почитаем мать Аписа так же, как и ее сына.
— Я видел ее в храме, — сказал Птолемей. — Прекрасное создание. Могу понять, почему она понравилась богу.
После этих слов Мериамон внимательно посмотрела на него. Птолемей, казалось, был таким же, как всегда, но что-то в нем изменилось. Она видела его теперь как бы новыми глазами. Его интересовало то, что он видел здесь. Он хотел знать. Он шел вместе со жрецом, задавал вопросы и выслушивал ответы. Отдающийся эхом сумрак, сухой запах смерти, видимо, совсем не беспокоили его. Казалось, он был здесь, как дома.
Даже больше, чем она. Она была рада покинуть гробницу и снова выйти на солнечный свет. Когда она умрет, у нее будет более чем достаточно времени, чтобы бродить по этим коридорам. А сейчас она будет жить, вдыхать свежий воздух и обращать лицо в огню Ра.
24
Арридаю Египет нравился.
— Цвета, — сказал он. — И всегда тепло. И люди смеются.
Таис состроила гримаску. Ясно было, что никто никогда не говорил ей, что красота лучше сохраняется на неподвижном серьезном лице. Ее лицо всегда было подвижно, особенно в последнее время, когда живот ее округлился из-за будущего ребенка.
Вдруг Таис замерла. Арридай перестал болтать и уставился на нее. Мериамон насторожилась.
— Шевелится, — сказала Таис. — Он толкается.
Ее изумление было неподдельным. Ни радости, ни возмущения, только удивление.
— Дети так делают, — сказал Арридай. — Миррина давала мне потрогать, когда он толкался. Сильно толкался. Она говорила, что больно. Это больно, Таис?
— Нет, — ответила Таис.
Мериамон не стала спрашивать, кто такая Миррина. Кто-нибудь в Македонии, наверное. Она смотрела на Таис. Гетера убрала руку с живота, куда прижала ее, когда задвигался ребенок, встряхнулась и продолжала:
— Я наконец сказала ему.
— Он догадывался? — спросила Мериамон.
— Говорит, что нет. — Таис наполнила свою чашу вином. Прежняя ясная живость еще иногда проявлялась в ней, но редко, когда рядом были только Мериамон и Арридай, который прибрел недавно и, довольный, уселся у ног Мериамон. — В конце концов, — сказала Таис, — я оказалась права. Мужчины ничего не замечают, если они уверены, что груди и бедра у тебя все на месте и их столько, сколько надо.
— Едва ли Птолемей мог быть так слеп.
— Может быть, ему хотелось быть им.
— Что же он сказал? — прищурилась Мериамон.
— А ты как думаешь?
Неожиданно заговорил Арридай:
— Если это мальчик, можешь оставить его. Если это девочка, отдай ее, и чтобы все было сделано как надлежит, прежде чем я вернусь.
Женщины уставились на Арридая. Он улыбался, довольный собой.
— Где ты это слышал? — спросила Мериамон.
Арридай заколебался и виновато пожал плечами.
— Не помню.
— Это пьеса, — сказала Таис.
— Да! — закричал Арридай. — В ней играл Фетталос. Он сказал, что ребенок должен быть мальчиком. Он не был. Так что его оставили на холме. Но кто-то проходил и нашел его. И твоего ребенка кто-нибудь найдет.
— Надеюсь, что нет, — сказала Таис.
— Значит, ты не хочешь его оставить? — спросила Мериамон.
— Я этого не говорила! — Голос Таис прозвучал резко. Она отпила из чаши большой глоток и глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. — Я вовсе такого не говорила. И он тоже. Он хочет, чтобы я сохранила ребенка. Даже, — голос ее дрогнул, — если это девочка.
— А ты хочешь его оставить?
— Какое имеет значение, чего я хочу?
— Я думаю, это имеет значение для Птолемея, — сказала Мериамон.
Таис долго выдерживала ее взгляд, потом опустила дерзкие глаза, вздохнула.
— Он порывался собрать всех на праздник, если бы я не уговорила его быть рассудительней. Все равно, он выпил слишком много и слишком много рассказывал всем, сделал из себя совершенного дурака. Можно подумать, что до сих пор ему еще ни разу не случалось завести ребенка.
— Случалось?
— Он не сознается. — Таис поставила чашу на стол с негромким, но отчетливым звоном. — А когда же ты сознаешься, что Николаос влюблен в тебя?
Мериамон онемела от такого резкого поворота в разговоре. Это была месть, конечно. Таис терпеть не могла говорить о вещах, которые ее близко касались, потому она в своем лучшем духе и принялась за Мериамон.
Молчание нарушил Арридай:
— Мери, ты собираешься родить ребенка для Нико?
Мериамон поднялась со стула. Что-то ответила, если она вообще что-нибудь ответила, она потом не могла вспомнить. Она только надеялась, что ушла хоть с каким-то подобием достоинства.
Она торопливо шла по едва знакомому ей коридору. Глаза ее были обжигающе сухи. В стране Кемет надо научиться не плакать: от слез потечет краска коль.
Ребенок для Николаоса. Ребенок для любого другого мужчины. Ребенок, чтобы заполнить ее чрево, которое боги сделали бесплодным — вот чем отметили они ее, остановив на ней свой выбор, вот та цена, которую она заплатила, чтобы стать их рабой и служанкой.
Она гнала прочь эту мысль, и горе, и злость. Раньше это ее никогда не задевало. Просто не имело значения.
Мериамон осмотрелась. Было все равно, куда идти. Она продолжила свой путь по разрисованным коридорам. Мимо проходили люди. Один из них был обеспокоен: он разыскивал Арридая. Она могла бы сказать ему, где находится царский брат, но, прежде чем успела заговорить, человек уже прошел мимо, такой же расстроенный, как и она.
Другой спешащий разыскивал ее. Это был один из царских прислужников, такой белокожий, что казался словно вырезанным из отбеленной кости. Очевидно, он слишком долго был на солнце без шляпы: лицо покраснело и уже начало опухать.
— На такой случай у меня есть мазь, — сказала она.
— Царь сказал мне об этом, госпожа, — отвечал слуга, — и я потом зайду за ней. Но сначала он хочет видеть тебя.
Она подумала, что ей совсем не хочется видеть Александра. Но отказ расстроил бы мальчика, а идти ей было особенно некуда. Мериамон пожала плечами.
— Почему бы и нет? — сказала она.
Бедный ребенок был шокирован. Его прямая спина выражала сильное неодобрение, пока он вел ее по коридорам. Кланяясь, он пропускал ее вперед в каждую дверь так старательно и безупречно вежливо, что ей стало почти смешно.
Когда они уже собрались войти в комнаты царя, их перехватил какой-то человек. Это был один из Старых Македонцев, как обычно называла их молодежь, носивший бороду и шерстяную одежду горца даже здесь, в Египте. На слугу он смотрел с неудовольствием, а на Мериамон с едва сдерживаемым отвращением.
— Мой командир хочет видеть тебя, — сказал он Мериамон.
Несмотря на его акцент, она почти поняла его. Она бы не остановилась, но он загораживал дорогу.
— И кто же твой командир? — спросила она.
Мериамон оскорбила его. Но, поскольку уже само ее присутствие было для него оскорбительно, это мало что могло изменить.
— Пармений хочет видеть тебя сейчас.
— Сейчас я иду к царю, — возразила Мериамон.
— Ты можешь пойти к царю после того, как поговоришь с Пармением.
Слуга Александра вмешиваться не решался. Он переминался с нога на ногу, но сказать что-либо побоялся. Сейчас Мериамон была бы рада, если бы с ней был кто-нибудь из мальчиков постарше, такой же дерзкий, как этот здоровенный бородатый человек.
Но она и сама умела быть дерзкой.
— Так и быть, — сказала она. — Я уделю твоему командиру немного времени. Скажи ему, что я жду его в комнате птиц.
Она ушла, прежде чем воин сообразил, что ответить. Комната, о которой она говорила, была уединенная и маленькая, как многие комнаты в этом дворце, одна стена ее открывалась в сад. На других были изображены всевозможные птицы, водившиеся в стране Кемет, от болотной дичи в камышах до соколов в пустыне, плавающих, кормящихся и летящих — длинная лента над рядами раскрашенных колонн. Там была скамья, чтобы сидеть, украшенная резными изображениями птиц, раскрашенная и позолоченная, табурет, стол и больше ничего, кроме света и воздуха.
Мериамон устроилась на скамье. Слуга Александра, наконец собравшись с мужеством, сказал: