— Поэтому я рада, что она женщина.
Таис засмеялась.
— И тем не менее ты была с ней очень учтива. В Египте было очень плохо?
— Да. — Мериамон плотнее закуталась в плащ. Ей не хотелось говорить об этом, не хотелось вспоминать. — Мне бы надо вернуться в лазарет: там еще надо кое-что сделать.
— Погоди, — сказала Таис. — Тебя поместили с мальчиками Филиппоса?
— Да.
— Больше тебе не придется там жить. Мой шатер слишком большой для меня одной: Птолемей подарил мне его после битвы. Там даже есть комнаты, как в шатре Великого Царя. В одной из них тебе будет вполне удобно.
— Но… — начала Мериамон.
— Тебе также нужна другая одежда. И место, где ее держать. Филиппос должен внести тебя в списки и выдавать продовольствие: если он этого не сделал, напомни ему. Мы все здесь зарабатываем себе на жизнь и должны получать за это плату.
Мериамон медленно покраснела. К счастью, Таис не смотрела на нее.
— Я покажу тебе, где мой шатер, — продолжала Таис. — Моя служанка Филинна позаботится и о тебе. Она все время жалуется, что я не причиняю ей много хлопот.
Если Таис что-то приходило в голову, ее невозможно было остановить. Мериамон оказалась в шатре, огромном, как лавка торговца в Фивах, разделенном на несколько комнат: одна впереди, одна в центре и две маленькие сзади. Обстановка, должно быть, принадлежала какому-нибудь персидскому вельможе. Был даже комод, набитый бельем из простого полотна, но прекрасной работы.
— Должно быть, его жены немало поработали над этим, — сказала Таис, проведя рукой по расшитой рубашке.
— Только не жены, — возразила Мериамон. — В Персии знатные женщины не занимаются рукоделием: это считается недостойным занятием. Это сделали рабы, а может быть, куплено на рынке.
— Странно, — сказала Таис. — Ты будешь носить это?
Мериамон приложила к себе рубашку и рассмеялась.
— Это вряд ли! В нее поместится трое таких, как я. Но мне действительно нужно сменить одежду.
— Я позабочусь об этом, — подала голос служанка Филинна. Она была ненамного старше своей госпожи и вела себя совсем не как рабыня. Она говорила, что думала, и, видимо, не боялась за это наказания. — Что бы на тебя надеть? Вряд ли тебе пристало носить персидский костюм, и к тому же мужской. Но в женском платье в лагере тоже небезопасно. Мужчины, — добавила она, — есть то, что они есть.
— Но я не могу ходить здесь в том, что носила дома, — возразила Мериамон. — Я замерзну. — Она призадумалась. — Придется и дальше носить мужское платье, по крайней мере пока не станет теплее. В этой части света всегда так?
— Летом здесь пекло, — ответила Филинна. — Значит, штаны. И женское платье, когда тебе захочется принарядиться. Так я займусь этим, госпожа?
— Действуй, — распорядилась Таис и добавила, когда служанка вышла: — Я бы хотела увидеть тебя одетой по-женски. Думаю, ты должна быть очень хорошенькая. — Она потрогала волосы Мериамон. — Какие волосы. И какие глаза. Как насчет ванны?
Мериамон уже стала привыкать к таким резким переходам Таис.
— Я бы отдала одну из своих душ за то, чтобы помыться и привести себя в порядок.
— Вот и сделаешь это, — сказала Таис.
Филинна была только главной из прислуги гетеры, а Таис могла бы в случае надобности позвать еще и несколько воинов. Внесли огромную бронзовую ванну из числа персидских трофеев, воду для нее и все, что только может понадобиться для хорошего купания. Впервые с тех пор, как покинула Кемет, Мериамон смогла сбросить с себя абсолютно все и погрузиться в исходящую паром воду с ароматом трав и бальзамов, предоставив ловким рукам служанок устранять все следы, оставленные долгими неделями путешествия. Сехмет, не одобрявшая неестественное пристрастие людей к воде, удалилась. Даже тень Мериамон была спокойна, погруженная в благоухающую воду.
Очень не хотелось вылезать, даже когда вода начала остывать. Еще больше не хотелось надевать снова грязную, пропотевшую одежду, когда каждая клеточка тела пела: «чистая, чистая, чистая…»
Пока Мериамон мылась, Таис куда-то выходила, и вот теперь она вернулась с целой охапкой одежды. Таис разложила свою добычу на столе.
— Это, конечно, не самое лучшее. На это нужно время. Но и это подойдет?
Видимо, кто-то из персидских вельмож брал с собой сына. Для взрослого перса одежда была слишком маленькой, а по качеству была лучше, чем даже одежда Таис. Белье из тончайшего полотна, сотканного в стране Кемет, пунцовые брюки из мягкой шерсти, чтобы заправлять в сапожки из оленьей кожи, шелковая рубашка лазурного цвета, по краю вышиты львы, пояс инкрустирован серебром, застежка из ляпис-лазури. Прекрасная зеленая шапка, вышитая серебром. Одежда сидела отлично и даже без плаща была теплей, чем одежда, которую носила до этого Мериамон.
— Когда-нибудь ты расскажешь мне, как тебе удалось добраться сюда в персидской одежде и безо всего, — сказала Таис.
— Достаточно просто, — ответила Мериамон. — У меня были лошадь и мул, на которых я ехала из Египта, и, с помощью богов, довольно быстро. Потом где-то южнее Тира мне встретился персидский разъезд. Они решили, что я должна им дань. Они застали меня врасплох, и их было слишком много, чтобы я могла отбиваться. Я дала им почти все, что они требовали. Они взяли бы и больше, но что-то их испугало.
Она не добавила, что это «что-то» убило одного из них, когда они удирали, того, кто хотел взять больше; от него-то ей и досталось мужское платье. В нем было теплее, чем в ее тонкой льняной одежде, и несколько безопаснее.
— Ты прошла весь путь одна?! — Таис не могла поверить.
— Ну… почти одна, — ответила Мериамон. Она чувствовала, как тень за ее спиной очнулась от дремоты.
— Я бы сказала, что ты опрометчива, но ты здесь, целая и невредимая…
Мериамон чуть покачала головой. Тень подчинилась неохотно, но Мериамон была сильнее, чем ее настороженность.
В лазарете мало что изменилось с тех пор, как она ушла оттуда. Двое самых тяжелораненых умерли. Один из них был гигант, которого прозвали Аяксом — его настоящее имя, как она узнала, было другое. Она удивилась, что плачет: она совсем его не знала, и все же он как бы принадлежал ей.
Николаос был более чем жив. Его перенесли из дальнего угла ближе ко входу. На коленях у него лежала книга, и он читал при свете лампы. Лежавшие рядом слушали. Стихи были незнакомые — мелодично звучавшие, они были написаны на диалекте, отличавшемся и от аттического, и от македонского:
О, бессмертная Афродита на резном троне,
Коварная дочь Зевса,
Умоляю тебя:
Не дразни, госпожа, мою душу
Сладким страданьем любви!
У Николаоса был красивый голос, когда он не звучал жалобно. И удивительный поэтический вкус. Мериамон любопытно было бы знать, о ком он думает, произнося эти плавнотекущие слова.
Появление Сехмет на секунду заставило его прерваться. Он поднял локоть, чтобы дать ей проскользнуть, а потом закончил чтение и бережно сложил книгу. На какое-то мгновение лицо его казалось умиротворенным, но скоро брови снова сошлись на переносице.
— Если ты будешь делать так слишком часто, — сказала Мериамон, — на лбу образуется канавка, и можно будет посадить там ячмень.
— А потом собрать урожай и наварить пива, — ответил он, и голос его прозвучал неприветливо. — Ведь это ты собираешься делать? Варить пиво?
— Сперва хлеб, — возразила Мериамон, — а потом пиво. Чьи это стихи ты читал?
— Сафо, — был ответ. — Настоящий поэт. Она с острова Лесбос, из Митилены.
Как раз в Митилене погиб муж Барсины. Но ему незачем об этом знать.
— У нее прекрасные стихи.
— Это книга моего брата, а ему дала ее Таис. Он одолжил ее мне, чтобы чем-то меня развлечь. — Николаос имел в виду, что ничего другого ему делать не разрешали.
— Он хорошо сделал, — сказала Мериамон. — Я скажу слугам, чтобы тебе дали немного вина. Думаю, тебе не повредит: туда добавят что-нибудь, чтобы уменьшить боль.
— Мне этого не нужно.
— Конечно, тебе не нужно. Но нужно другим, чтобы ты не будил их среди ночи своими стонами.
— Рука совсем не болит, — сказал он упрямо.
— Ты уже пробовал вставать?
— Мне не позволяют! — вспыхнул он. — Проклятье, ведь не нога же у меня сломана!
— Сегодня вечером можешь встать, но ненадолго, — разрешила она. — Не сейчас. Ты выпьешь вина, которое тебе принесут, и съешь то, что тебе дадут.
— Детскую кашку, — пробормотал он.
— Мне было бы очень интересно посмотреть, каков ты, когда не стараешься быть таким противным, — сказала Мериамон.
— Я не…
— Тихо, мальчик. — Она погладила его по голове. — Это для твоего же блага, сам прекрасно понимаешь.
Если бы он мог укусить ее, Нико точно бы это сделал. А она все заливалась смехом, покидая лазарет.
Лежа на персидской постели в захваченном персидском шатре, слушая, как Таис развлекает своего гостя в соседней комнате, как Сехмет мурлычет рядом, Мериамон отдыхала так, как не отдыхала ни разу с тех пор, как отправилась в свое путешествие. Она была одна, наелась мяса и ячменного хлеба, выпила вина, а утром ее ждали дела, которым она была рада. Конечно, она предпочла бы настоящее изголовье вместо этих благоухающих подушек и одеял, от которых слабо пахло лошадьми, но ей было так уютно сейчас, поглаживая кошку и почти засыпая при мигающем свете ночника.
Ее тень мягко двигалась по комнате, колеблясь вместе со светом лампы и с ритмом дыхания Мериамон. Она хотела, чтобы ее освободили, дали идти своим путем, отдельно от нее.
— Нет, — сказала Мериамон едва слышно, — не среди чужеземцев.
Тень выпрямилась, как человек — высокий стройный силуэт, но более тонкий и гибкий. На мгновение она повернула голову, и стали видны длинная морда, сверкающие клыки, острые стоячие уши. В темноте блеснули яркие глаза хищника.
— Если ты хочешь выйти в таком обличье, — сказала Мериамон, — то тем более не стоит этого делать. Эллины убили или забрали в плен всех персов: не на кого охотиться.